Борис Корнилов (1907 - 1938)

Тезисы романа

8

Я рос в губернии Нижегородской,
ходил дорогой пыльной и кривой,
прекрасной осеняемой берёзкой
и окружённый дикою травой.
Кругом - Россия,
Нищая Россия,
ты житницей была совсем плохой.
Я вспоминаю домики косые,
покрытые соломенной трухой,
твой безразличный и унылый профиль,
твою тревогу повседневных дел
и мелкий нерассыпчатый картофель
как лучшего желания предел.
Молчали дети - лишняя обуза, -
и ты скрипела челюстью со зла,
капустою заваленное пузо
ты словно наказание несла.
Смотри подслеповатыми глазами
И слушай волка глуховатый лай.
Твоими невесёлыми слезами
Весь залился Некрасов Николай.
Так и стоишь ты, опершись на посох,
покуда, не сгорая со стыда,
в крестьянских разбираются вопросах
смешно и безуспешно господа.
Про мужичка - про Сидора, Гаврилу -
они поют, качая головой,
а в это время бьёт тебя по рылу
урядник, толстомясый становой.
Чего ты помышляешь, глядя на ночь?
Загадочной зовёт тебя поэт,
и продаёт тебя Степан Иваныч -
по волости известный мироед.
Летят года, как проливни косые,
Я поднимаю голову свою,
и я не узнаю своей России,
знакомых деревень не узнаю.
И даже воздух - изменился воздух,
В лицо меня ударила жара,
в машинно-тракторных огромных гнёздах
жужжат и копошатся трактора.
И мы теперь на праздниках нарядных
припоминаем прежние деньки,
что был в России - мироед, урядник,
да кабаки, да церковь, да пеньки.
1932 - 1933

Осень

Деревья кое-где ещё стояли в ризах
и говорили шумом головы,
что осень на деревьях, на карнизах,
что изморозью дует от Невы.

И тосковала о своём любимом
багряных листьев бедная гульба,
и в небеса, пропитанные дымом,
летела их последняя мольба.

И Летний сад... и у Адмиралтейства -
везде перед открытием зимы -
одно и то же разыгралось действо,
которого не замечали мы.

Мы щурили глаза свои косые,
мы исподлобья видели кругом
лицо России, пропитой России,
исколотое пикой и штыком.

Ты велика, Российская держава,
но горя у тебя невпроворот -
ты, милая, не очень уважала,
твой чёрный, верноподданный народ.

И как балда - не соразмеря силы,
и не поморщив белого чела -
навозные взяла в ладони вилы
и шапками кидаться начала.

За ночью ночь - огромная и злая,
твоя беда, империя, беда!
И льёт тебе за шиворот гнилая,
окопная и трупная вода,

окружена зеленоватой темью,
и над тобою вороны висят -
вонзай штыки в расплавленную землю
и погляди, голубушка назад.

- - -

А осень шла... Её походка лисья,
прыжки непостоянны и легки,
и осыпались, жёлтые как листья,
и оголяли фронт фронтовики.

Не дослужив до унтерских нашивок,
шагали бывшие орлы и львы -
их понесло, тифозных и паршивых,
солёным ветром, дунувшим с Нивы.

Шагали, песней утешаясь дошлой -
спасением и тела и души,
и только грязь кипела под подошвой,
и только капли падали, как вши.

- - -

И осень каплет над российским Ваней,
трясёт дождя холодной бородой,
поганою водой увещеваний,
а также и окопною водой.

Свинцовое, измызганное небо,
лежит сплошным предчувствием беды.
Ты мало видела, Россия, хлеба
но видела достаточно воды.

Твой каждый шаг обдуман и осознан,
и много невесёлого вдали:
сегодня - рано, послезавтра - поздно, -
и завтра в наступление пошли.

Навстречу сумрак, тягостный и дымный,
тупое ожидание свинца,
и из тумана возникает Зимний,
и баррикады около дворца.

Там высекают языками искры -
светильники победы и добра,
они - прекраснодушные министры -
мечтают подработать под ура.

А мы уже на клумбах, на газонах
штыков приподнимаем остриё, -
под юбками весёлых амазонок
смешно искать спасение своё.

Слюнявая осенняя погода
глядит - мы подползаем на локтях,
за нами - гром семнадцатого года,
за нами - революция, Октябрь.

Опять красногвардейцы и матросы -
Октябрьской революции вожди, -
легли на ветви голубые росы, -
осенние тяжёлые дожди.

И изморозь упала на ресницы
и на волосы старой головы,
и вновь листает славные страницы
туманный ветер, грянувший с Невы.

Она мила - весны и лета просинь,
как отдыха и песен бытиё...
но грязная, но сумрачная осень -
воспоминанье лучшее моё.
1932

Фаворский В. А. «Пушкин-лицеист». 1935. Гравюра на дереве.

Пирушка

Сегодня ты снова в Царском,
От жжёнки огонь к потолку,
Гуляешь и плачешь в гусарском,
Лихом, забубённом полку.

В рассвете большом, полусонном
Ликует и бредит душа
Разбужена громом и звоном
Бокала,
Стиха,
Палаша.

Сражений и славы искатель,
И думы всегда об одном -
И пьют за свободу,
И скатерть
Залита кровавым вином.

Не греет бутылка пустая,
Дым трубочный, лёгкий, змеист,
Пирушка звенит холостая,
Читает стихи лицеист.
Овеянный раннею славой
В рассвете своём дорогом,
Весёлый,
Задорный,
Кудрявый...
М все замолчали кругом.

И видят - мечами хранимый,
В полуденном, ясном огне,
Огромною едет равниной
Руслан-богатырь на коне.

И новые, полные мести,
Сверкающие стихи, -
Россия - царёво поместье -
Леса,
Пустыри,
Петухи.

И всё несравненное это
Врывается в сладкий уют,
Качают гусары поэта
И славу поэту поют.

Запели большую, живую
И радостную от души,
Ликуя, идут в круговую
Бокалы, стаканы, ковши.

Наполнена зала угаром,
И сон, усмиряющий вновь,
И лошади снятся гусарам,
И снится поэту любовь.

Осыпаны трубок золою
Заснули они за столом...
А солнце,
Кипящее, злое,
Гуляет над Царским селом.
1936

На Керженце

Мы идём.
И рука в руке,
И шумит молодая смородина.
Мы на Керженце, на реке,
Где моя непонятна родина,
Где растут вековые леса,
Где гуляют и лось и лиса
И на каждой лесной версте,
У любого кержачьего скита
Русь, распятая на кресте,
На старинном,
На медном прибита.
Девки чёрные молятся здесь,
Старики умирают за делом
И не любят, - что тракторы есть -
Жеребцы с металлическим телом.
Это русская старина,
Вся замшенная, как стена,
Где водою сморёна смородина,
Где реке незабвенность дана, -
Там корёжит медведя она,
Жёлтобородая родина,
Где медведя корёжит медведь.

Замолчи!
Нам про это не петь.
1927

* * *

Айда, голубарь, пошевеливай, трогай,
Бродяга, - мой конь вороной!
Все люди - как люди, поедут дорогой,
А мы пронесём стороной.
Чтоб мать не любить и красавицу тоже,
Мы, нашу судьбу не кляня,
Себя понесём, словно нету дороже
На свете меня и коня.
Зелёные звёзды, любимое небо!
Озёра, леса, хутора!
Не я ли у вас будто был и не был
Вчера и позавчера.
Не я ли прошёл - не берёг, не лелеял?
Не я ли махнул рукой
На то, что зари не нашёл алее?
На то, что девчат не нашёл милее?
И волости - вот такой?
А ныне почудилось: конь, бездорожье,
Бревенчатый дом на реку, -
И нет ничего, и не сыщешь дороже
Такому, как я, - дураку...
1927

* * *

Всё уйдёт.
Четыреста четыре
умных человеческих голов
в этом грязном и весёлом мире -
песен, поцелуев и столов.
Ахнут в жижу чёрную могилы,
в том числе, наверно, буду я.
Ничего, ни радости, ни силы,
И прощай, красивая моя.

Сочиняйте разные мотивы,
всё равно не долго до могилы.

1935 ?

Сентябрь, 2007

X