Александр Росков г.Архангельск

РОССИЙСКИЙ МАРШ

Мать-Россия моя, златоглавая Русь,
Дорогая, родная земля,
Разливалась веками славянская грусть
По холмам по твоим и полям.
Над шеломами светлых твоих куполов,
Над вершинами белых берёз
Богородицы-Девы пречистый Покров
В небесах разливался и рос.

Припев:
Шли войной на тебя монголоид и швед,
И француз, и германец, и лях –
В куликовых полях затерялся их след
В бородинских растаял полях.


И парил над Россией двуглавый орёл
В дни торжеств всенародных и бед,
Полыхал над страной золотой ореол
Трудовых и военных побед.
И великая смута была на Руси,
И горела звезда над Кремлём
Но хватило у нации духа и сил
Вновь пойти православным путём.

Припев: Но и в смутные годы с винтовкой в руке
Ты немало отбила атак:
На великой реке и на Курской дуге
Похоронен поверженный враг.


Так храни же, Россия, свои рубежи
И героев своих не забудь.
Через тернии к звёздам дорога лежит
И Господь осеняет твой путь.
Пусть «Прощанье славянки» звучит над страной –
Наш победный, испытанный гимн.
И с тобой жить мы будем судьбою одной –
С государством, всегда молодым.

Припев:
У России моей, у России твоей
Много будет ещё впереди
Куликовых полей, бородинских полей,
Нас не сможет никто победить!

УКРАДЕННОЕ НЕБО

ГЛАВА ПЕРВАЯ

(Х1Х век. Деревня Лов-га, Каргопольский уезд, Олонецкая губерния)

…В день весенний, тёплый, светлым маем
(как от нас те годы далеки!)
церковь в честь святого Николая
миром заложили мужики.
На большие камни плотно, ровно
– плотники – сам чёрт таким не брат! -
уложили окладные брёвна
длинные и толстые – в обхват,
окорив их, то есть, сняв с них кору,
вставив под передние углы
медные монеты, на которых
– царские двуглавые орлы.
Под присмотром кряжистого деда
опытного в плотницких делах
с утречка артель и до обеда
главную работу провела.
Ствол сосновый – он хотя и крепкий,
но топор – он острый и стальной:
крупные – в отруб – летели щепки,
дух распространяя смоляной.
В древесину свежую, как в тесто
мягко шли зубцы двуручных пил.
…Поп приезжий закладное место
тут же принародно освятил.
«Ну, робята, разогните спины,
славно потрудились, хорошо.
Есть зачин – он делу половина!» -
дал команду плотникам старшой.
День приметный был - Никола-вешний,
что приходит с позднею весной.
По такому случаю, конечно,
праздник люди сделали – двойной.
Загодя сварили миром пиво,
тесто развели – на пироги.
Весело гуляли и красиво
бабы в этот день и мужики.
На лужке плясали под тальянку
и в кадриль ходили много раз.
Праздник - это праздник, а не пьянка,
прежде так и было – не сейчас.
Вкруг лужка берёзы пили соки
сладкие – из глубины земли.
Над деревней, в небе, невысоко
плыли издалёка журавли.
…Хоть начало – делу половина,
как промолвил плотникам старшой,
путь до завершенья очень длинный -
это труд тяжёлый и большой.
Ну какая техника в то время? –
знаем мы по книгам и кино:
для лошадки и бревно – беремя,
коли десять метров то бревно.
Если посчитать для интереса -
чтобы храм сосновый возвести
сколько брёвен этаких из леса
надо на лошадках привезти?
До сих пор на северные церкви
ахает заезжий человек,
слава их строителей не меркнет,
нет - растёт она из века в век.
А тогда… Наверно, было любо
людям наблюдать со стороны,
как трудились плотники на срубах.
…С той закладки храма, с той весны
несколько ещё минуло вёсен,
прежде, чем поднялся новый храм
высоченный, из столетних сосен
купола - по четырём углам,
и ещё один – посередине –
самый главный купол. Пять крестов
встали, как один, в небесной сини,
как бы утверждая торжество
православной веры в сём селенье…
Здесь как раз подходит мой рассказ
к главному… За месяц до Успенья
на деревню прибыл богомаз –
делать роспись храмового «неба»
по-простому, значит – потолка,
нужные пред этим справив требы*
в городке уездном. На века
богомаз вершил свою работу
на лесах, под крышей, на жаре.
Вряд ли, что он видел у кого-то
Библию с гравюрами Доре -
Гюстав был ребёнком ещё, кстати
в те года – здесь плагиата нет,
можно ль заподозрить в плагиате
мастера, коль выбрал он сюжет
не один из Ветхого Завета,
как потом, для Библии – француз:
сотворенье мира, тьмы и света,
Ева и Адам, терновый куст,
где Господь явился Моисею,
Авель, что был Каином убит.
Авраам ведёт толпу евреев
в землю Ханаанскую. Давид
в слёзном горе над Авессаломом,
и на колеснице – Илия,
Лот в виду горящего Содома.
Смерть Самсона… Книга Бытия
вперемежку с книгой Даниила,
с Книгой Ездры, Судей, Книгой Числ…
Мастера рука изобразила,
(не придав сюжетам строгий смысл,
просто не расставив их по смыслу)
праотцов, и каждый – как живой.
Небо в храме будто бы повисло,
круг образовав, причём двойной
из картин больших, ветхозаветных
каждая размером два на два
не квадратных, а погонных метра.
«Полотно» такое мог едва
приподнять мужчина – не подросток:
для него основа из досок
сшита - из широких, гладких, плоских,
не пролезет даже волосок
в щёлку между досками – так плотно.
подогнали доски мастера,
К «небу» прикрепленные «полотна»
с паперти смотрелись на «ура».
Что уж это были там за краски -
знал секрет их только богомаз.
Люди восторгались: «Ой, как баско!»
(Нынче бы сказали проще - «класс!»)
…Церковь в честь угодника Николы
вскорости была освящена
и обнесена – вкруг - частоколом
а потом из камня-валуна
люди миром сделали ограду
вместо частокола. И берёз
насажали с той оградой рядом.
по всему периметру. Погост
утвердился сразу возле храма:
первые печальные кресты
и могилки появились прямо,
как минули летние посты
(церковь освятили на Крещенье).
В деревнях, раскиданных окрест,
жизнь иное обрела теченье –
прежде к каждым праздникам в уезд
люди на санях и на телегах
за пятнадцать (разве мало?) вёрст
по распуте, по жаре, по снегу
правились к обедне. И погост
находился от жилья не близко
а теперь всё стало под рукой:
в храме поминальную записку
батюшке подашь за упокой,
подойдёшь потом к родной могиле,
постоишь тихонько у креста…
Вот как раньше деды наши жили
здесь, в суровых северных местах.
Несколько раз в день на всю округу
разносили звон колокола.
Мерно, по очерченному кругу
жизнь вкруг новой церкви потекла…
*Требы - богослужения, совершаемые не ежедневно, а по их необходимости (по требованию)

ГЛАВА ВТОРАЯ

(ХХ-й век, вторая половина. Та же деревня Лов-га, Каргопольский район, Архангельская область)
С той самой весны миновало
сто с гаком и вёсен, и лет.
От прошлого века осталось
по нескольку медных монет
в углах деревянного храма -
тех самых, с двуглавым орлом.
Уже не библейские хамы,
свои же – пустили на слом
все пять куполов, колокольню
(и скопом отправились в ад).
А в церкви – в ней вон как привольно -
колхозники сделали склад
для жита, овса и гороха,
большой – от двери до двери.
Эпоху сменила эпоха,
кумиров себе сотворив,
иконы сменив на портреты
в овечьем обличье волков.
… В свои, ещё малые лета –
(мне стукнуло девять годков,
когда из деревни соседней
мы жить перебрались сюда)
я в день – помню - солнечный, летний
впервые увидел тогда
громаду безглавого храма –
четыре избы в вышину.
Потом мы с ребятами прямо
у церкви играли в войну,
за рухнувшей прячась оградой,
в траве, меж осевших могил,
под пол заползали – в «засаду»
мальчишка любой проходил
под полом массивным – в присядку.
А в мае с церковных берёз
мы брали законную взятку
берёзовым соком. Я рос
как вся ребятня – атеистом
(хотя был в шесть лет и крещён).
Да что говорить – коммунисты
в великом фаворе ещё
тогда пребывали. Химерам
обманутый верил народ.
Я, помню, меня, пионера
один поразил эпизод:
в день летний по улице нашей,
деревней, с другого конца
шла бабка – Гуляева Маша,
горбатая – даже лица
не в силах поднять от дороги,
вся есть – вопросительный знак.
Брела, глядя прямо под ноги,
качаясь под ветром. Вдруг как
приткнулась у края канавы,
взяв в левую руку батог –
опору старушечью. Правой
креститься взялась – на восток,
на храм обезглавленный… Чудно
мне было смотреть на неё…
Но эта картина подспудно
хранилась в сознанье моём,
тревожила чем-то, томила,
я помню её и сейчас…
Мне где-то четырнадцать было,
когда я вошёл в первый раз
внутрь склада (название храма
сельчане забыли давно),
там взрослые, с ними и мама,
в мешки насыпали зерно.
И там мне представились сразу,
как только ступил в ворота
полотна того богомаза,
небесная их красота:
ни пыль от зерна и ни копоть
до «неба» достать не смогли…
Потом, когда стал я работать
в совхозе, мы в этой пыли
по правде сказать, задыхались,
лопатя ячмень и овёс
(до армии мне оставались
два года, я в здешний совхоз
зачислен был разнорабочим)
Мне утром давали наряд,
я рад был, когда среди прочих
людей попадал в этот склад:
(он, как и положено складу,
и ночью и днём – под замком).
С библейской тематикой – надо
сказать, что никто не знаком
из местных колхозников не был,
и в Бога не верили – все.
Но все любовались на «небо»,
когда, отдыхая, в овсе
лежали, куря папиросы
(в ходу был тогда «Беломор»)
одним задаваясь вопросом,
неспешный ведя разговор,
кто там, наверху, нарисован:
«Вот этот мужик с бородой
у лодки – ох, лодка здорова! -
(а это был праведник Ной)
наверно, рыбак, если лодку
построил. Во-он, в самом верху!»
«А голая эта молодка
с зелёным листочком в паху,
в чужом, надо думать, что саде
вон - яблочко с веточки рвёт,
наверно, есть Ева!» «А дядя
в телеге, что по небу прёт
на трёх лошадях – сто процентов
Илья, понимаешь, пророк…»

* * *

Года пролетели моментом -
лет тридцать… И вот он, итог
к исходу двадцатого века:
заброшенный склад, то есть храм
незапертый – нет человека
навесить замок. По углам
пласты плесневелого жита
на паперти - птичий помёт:
воронами церковь обжита.
Лишь «неба» немеркнущий свод
всё так же на паперть взирает
глазами святых праотцов.
Здесь изредка люди бывают:
в деревню из разных концов
страны приезжает гоститься
к родне - городская родня,
да редкий москвич из столицы
заедет средь белого дня
в надежде хоть плошкой разжиться -
старинной - у местных старух.
А чем землякам погордиться –
моим – пред приезжими? Дух
кондовый остался лишь в храме.
Гостей не ведут – тащат в храм.
Вороний помёт под ногами
и даже прилипший к ногам
ничто по сравнению с «небом».
Вздыхает москвич: «Боже мой!
Такую «картиночку» мне бы
одну хоть, на стенку, домой!»
До «неба» же метров – все двадцать
от пола. Попробуй достать
картины – до них не добраться
и стати с какой доставать
их стали бы с «неба» сельчане,
коль гордость деревни – оно?!
… Музейщики не замечали
Никольскую церковь – давно,
ещё при Хрущёве Никите
какой-то партийный знаток
религий подвёл по наитью,
обследовав «небо», итог:
мол, Гюстав Доре, и не боле
мол, чистой воды плагиат.
На Божью отпущенный волю
сей храм, превратившийся в склад,
районным отделом культуры
(и как он его проглядел)?...
как памятник архитектуры
не числился, в общем, нигде…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

(2001-й год, декабрь. Там же…)

А в России опять – время смуты,
воровская, лихая пора.
…В декабре ночь – три четверти суток,
рассветёт где-то в десять утра,
а в три дня начинает смеркаться,
да ещё если пасмурно днём,
то сельчане обедать садятся
с электричеством, то есть «с огнём»,
выражаясь на местном наречье.
А в четыре на улице – тьма,
и метелица лёгкая мечет
снег колючий на избы-дома.
Снег по стенам шуршит и по стёклам
закупоренных на зиму рам.
Сквозь метелицу смотрится блёкло
за берёзами старыми храм,
он и виден-то там еле-еле:
косы белых столетних берёз
распушились и заиндевели.
Из-за этих распущенных кос
разглядеть можно только фрагменты
очертаний и стен, и углов.
…Узких тропок неровные ленты
вьются около тёмных домов –
от крылечка к крылечку другому.
Спит деревня в полуночный час.
А по ней, тёмной силой ведомый,
пробирается крытый «КАМАЗ».
На машину не лают собаки,
никого во дворах - ни гу-гу.
Лишь подфарники светят во мраке,
рассыпая на белом снегу,
в колеях, пятна жёлтого света,
да урчит потихоньку мотор…
А за сутки до ночи - до этой -
овдовевший Шумилов Егор,
чья изба недалёко от храма
что-то странное стал замечать:
будто свет виден в храмовых рамах,
да вороны сильнее кричать
стали вдруг над церковною крышей,
беспокойнее сделались вдруг,
а из церкви самой будто слышен
шум невнятный – то скрипы, то стук.
Их Егор уловил спозаранку,
по нужде выходя – в туалет,
но свалил на недельную пьянку,
дескать – глюки, допился ты, дед,
поминая умершую бабку,
плачась в горе случайным гостям.
Нет бы дедушке шапку в охапку
да бежать с этой вестью к властям,
это б во время было и мудро –
сразу б взяли воров на испуг…
Но в декабрьское хмурое утро
обнаружители жители вдруг,
что ворота у церкви открыты
(тут же к храму сбежался народ)
и колёсами – круто! - прорыта
колея – аж до самых ворот,
и уходят следы от «КАМАЗа»
к большаку – грунтовому шоссе.
Кто-то бросил растерянно фразу:
«Мать твою…» И как кинулись все
в храм, ругаясь отборно. А толку? –
«неба» больше, естественно, нет,
лишь на паперти высится горка
досок ломаных… И сигарет
тут и там – дорогие окурки,
пук верёвок лежит у стены,
«сникерсовые» фантики, шкурки
от сырков, дорогой ветчины.
Да, сработала чётко и чисто
воровская лихая рука.
Надо, в сущности, быть альпинистом
чтоб «картины» достать с потолка.
Альпинисты, наверно, и были
по окуркам судить – два иль три,
и они сутки целые жили
и работали дружно внутри
помещения бывшего склада
зная, видно, что местный-то люд -
(ничего ему в храме не надо
в декабре) - не появится тут.
Что ж… Милицию вызвали сразу
из района… Пришёл «воронок»,
но найти только след от «КАМАЗа»
лейтенантик зелёный и смог.
Он три дня проходил по избушкам:
дескать, видел ли кто-нибудь что?
И хотя горевали старушки –
не помог лейтенанту никто:
всё сработано чисто и чётко…
Перегаром сивушным дыша
месяц пили палёную водку
деревенские три алкаша,
щеголяя большими деньгами
по питейно-торговым дворам.
Подозрение было, что в храме
алкаши помогали ворам
на погрузке и вывозе «неба».
Но известно у нас до сих пор:
коль на месте захвачен ты не был,
не замечен, не пойман – не вор!
И хотя им грозил: либо-либо –
жизнь иль смерть – возмущённый народ,
алкаши были немы, как рыбы,
те, которые, бьются об лёд.
Если б их посильней припугнули
не в деревне, а там - ясно, где…
Да руками на «небо» махнули:
«Хрен-то с ним!» – «следаки» в ОВДе -
раз не числится «небо» в реестрах,
дело «шить» по нему ни к чему.
…Где пропало оно – неизвестно,
где всплывёт? Было нужно кому
проворачивать дело такое -
альпинистов сюда засылать
да машину держать под рукою?...
Тот «КАМАЗ» не найти, не догнать.
Если кто-то и видел «КАМАЗа»
из окошка в ночной темноте,
вряд ли б смог догадаться он сразу –
«МАЗ» ли это? «УРАЛ»?... Да и где
номера разглядеть среди ночи…
Как три рыбы молчат алкаши…
А без «неба» теперь, между прочим,
как живой человек без души
стала жить в новом веке деревня.
С ночи той миновало шесть лет…
Как всегда зеленеют деревья
вокруг храма. Но гордости нет
у моих земляков, больше к храму
не приводят приезжих гостей.
Да всё чаще случаются драмы:
из сюда доходящих вестей
знаю я, что Парфеев Серёга
мать родную по пьяни убил,
что уходит народ понемногу
на тот свет – с каждым годом могил
прибывает на новом погосте.
Молодёжь в города подалась.
Мужики ж в безысходности-злости
на продажную новую власть
пьют безбожно дешёвое «шило»*.
Безработица в семьях, нужда.
Всё, что дорого было и мило
улетело уже навсегда
в прошлый век, и насущного хлеба
землякам в день не каждый видать.
Вот что значит – остаться без «неба» -
из деревни ушла благодать.
Если что-то её сохраняет,
то на царских монетах - орлы
в углах храма… Пусть лучше не знают
рабы Божьи про эти углы…
* «шило» - технический спирт
2007 год,

ПРОРОЧЕСТВО

"Союз нерушимый республик свободных
сплотила навеки великая Русь..."
(Государственный гимн СССР)


И, как видно, напрасно сплотила....
О, Россия! - видать неспроста
отлучила нечистая сила
твой народ от Исуса Христа.

И вчерашние кровные братья
по укромным углам, втихаря
крест готовят тебе - для распятья.
Но - о дружбе в глаза говорят.

Всё как в Новом Завете: Иуда
объявился, он здесь, среди нас.
И пока - разговоры, покуда
шум да гам, он Россию предаст.

Прокуратор ладони обмоет,
оглядев разношёрстную рать.
Эта рать, обезумевши, взвоет
кровожадно и злобно: - Распять!

И, не зная, какой катастрофой
обернутся деяния те,
рать Россию введёт на Голгофу
и распнёт, как Христа, на кресте.

И отметит гульбой и весельем
день распятья лукавый народ.
Но за смертью придёт воскресенье,
воскресенье, конечно, придёт...
1990 год

ДОРОГАЯ МОЯ СТОЛИЦА…

…И вот – особая примета
при приближении Москвы:
«Я закрываю туалеты!» -
сквозь сон расслышите вдруг вы
суровый голос проводницы.
И продираете глаза,
и в – в туалет. А до столицы
езды ещё аж два часа.
Какая суета в вагоне!
Кто не успел, тот опоздал!
Ах, сколько нас, куда нас гонят,
везут куда нас поезда?
Состав по Подмосковью едет.
Проводники снуют с бельём.
И замыкаются соседи
всяк в сложной думе о своём.
Плывут в окне остаток ночи,
жилых построек этажи.
Ты почему сосредоточен
российский средний пассажир?
Сегодняшняя жизнь жестока,
все страхи веют над страной.
Что ищешь ты в краю далёком,
что кинул в стороне родной?
Что на прощанье наказала
тебе жена, подруга, мать?
… А вот и площадь трёх вокзалов.
И начинают подметать
её угрюмые таджики –
чернорабочий здешний люд -
люд, по московским меркам дикий.
А по перрону уж снуют
носильщики, крича сердито
на зазевавшийся народ.
Ну а метро ещё закрыто,
и у столичных у ворот
стоит толпа покорно, тихо,
и все, опять же, при своих…
А вот бомжи, а вот бомжихи –
таких бомжей, таких бомжих
вы вряд ли где-нибудь встречали
но, наконец, вам «повезло»:
в Москве при каждом при вокзале
есть неучтённое число,
сей социальной, блин, заразы,
они грязны, черны лицом
у каждой «дамы» – «бланш» под глазом,
она с таким же «молодцом»
лежит на мокром тротуаре
и сладко спит – куда с добром.
Удивлены вы этой паре?
… Но открывается метро,
и, обтекая три колонны
при входе в метрополитен,
народ спешит купить талоны
и жмётся вдоль высоких стен
у касс в округлом вестибюле.
А на дворе права свои
отстаивают птицы гули,
а так же птицы воробьи,
крутясь у самых ног прохожих
в надежде что-нибудь склевать.
День обещает быть погожим,
в столицу Родины опять
очередное входит лето,
июнь с теплом вступает в мир.
И утро красит нежным цветом
высокий сталинский ампир…

* * *

… Я не иголка в стоге сена
в огромном городе Москве:
меня здесь помнят эти стены
Литинститута, этот сквер,
в котором лет уже немало
в московский дождь, в жару и снег
на твёрдом камне пьедестала
застыл железный человек,
которого во время оно,
когда он был ещё так юн
будили русские масоны*.
И с томиком «Былых и дум»
торчит он летом и зимою
над клумбою цветочной, тут.
А за его стоит спиною
Литературный институт.
Сто раз над Герценом шутили
студенты в сторону одну,
мол, декабристы разбудили
его, а он свою жену,
потом ещё во многих дамах
будил писатель либидо…
Да, за его спиною прямо
находится заветный дом -
цель многих сотен стихоплётов.
А в нём всего три этажа,
на них Коровьев с Бегемотом
устроили большой пожар
согласно одному роману.
Но дом в огне не пострадал,
наоборот, поэтам пьяным
он матерью кормящей стал.
Что настоящие поэты
не пьяными не могут быть,
скажите Герцену про это -
ему случалось находить
у ног своих на клумбе спящих
таких талантов – Бог ты мой!
…Кто славы ищет – тот обрящет,
кто бредит матушкой-Москвой –
в столице будет непременно!
Я тоже бредил и мечтал,
и в ней иголкой в стоге сена
не затерялся, не пропал.
Ах-ах, Москва слезам не верит,
ах, бьёт Москва чужих с носка!...
Столица мне открыла двери
в большую жизнь. Для мужика,
сидящего в деревне сиднем
до тридцати и трёх годов
попасть – что может быть завидней! -
вот в этот город городов,
чтоб обучаться здесь науке,
как нужно рифмовать слова…
Москва! Как много в этом звуке!
Как я люблю тебя, Москва!
И пусть ты сильно изменилась
за пролетевшие года,
ты и такой мне полюбилась
в последний мой приезд сюда.
Пусть часто я встречаю узкий
точнее – азиатский глаз
в толпе - Москва, ты будешь русской,
такой, какая есть сейчас.
В какой бы здесь я точке не был,
лишь стоит поглядеть окрест:
увижу – подпирает небо
высокий православный крест,
иль золотой сверкает купол,
и мой, и узкий глаз слепя.
И потому смешно и глупо
нерусскою назвать тебя.
И потому душа стремиться
(про кабаки не говори!)
в монастыри твои, столица,
в твои, Москва, монастыри.
В Донском, где сумрачно и тихо -
обилие пустых гробниц.
Здесь патриарх-страдалец Тихон
покоится. Склонившись ниц
пред ракою с его мощами,
пройдём за церковь – на погост,
и там предстанут перед нами
надгробия. Вот в полный рост
скорбящий над могилой ангел,
вот ряд старинных домовин
и надписи: в таком-то ранге
лежит такой-то господин,
вот в этой каменной гробнице…
Вот Чаадаев здесь – масон.
А вот… А вот из-за границы
совсем недавно привезён
Антон Иванович Деникин -
враг красной власти в годы те.
Играют солнечные блики
на новом простеньком кресте,
знать лаком дерево покрыли,
чтоб не темнел подольше крест.
А рядом с ним лежит в могиле
из тех же привезённый мест
Иван Ильин – философ русский
под тоже новеньким крестом…
Помянем их и тропкой узкой
между надгробьями пройдём
на выход…
Здесь, в Донском, и ныне
век девятнадцатый стоит:
листва трепещет на осине,
и тень на гладь надгробных плит
бросают тополя и клёны,
трава высокая густа,
и воздух напоён озоном…
И вряд ли где ещё места
в Москве - такие вот – отыщешь,
глухие – хочется сказать…
Новодевичий - тот очищен
от зарослей, там – благодать,
там и при пасмурной погоде
нисходит солнце с облаков.
Там спят спокойным сном - Погодин,
Загоскин сам и Хомяков,
литературе русской выдав
всё, что позволил их талант.
И там поэт Денис Давыдов –
гусар, вояка, дуэлянт
встал над своим надгробьем – бюстом,
там нет могильной тесноты,
там с восхищённым смотришь чувством
на золочёные кресты
и блеск Смоленского собора,
на исполинский его рост.
Там за глухой стеной забора
мирской находится погост,
где схоронили Е.Бе. еНа **,
но нам сегодня – не туда…
Мы посетим, и непременно
Покровский монастырь – да!-да!
где на стене висит икона
(мы здесь бываем каждый год)
блаженной матушки Матроны.
И к ней с утра стоит народ,
заполнив монастырский дворик.
А люди всё идут, идут…
Ах, сколько жизненных историй
услышать за день можно тут,
(чтобы припасть к святому лику)
порой не хватит даже дня) -
народ со всей Руси Великой
стоит здесь, головы склоня,
в своём уме перебирая
слова, с которыми пришёл,
чтоб их услышала святая
и помогла… Как хорошо
стоять вот так, в народной гуще,
с едва знакомыми людьми
беседовать про хлеб насущный –
у всех, кого ты не возьми
проблемы иль беда какая…
И каждый со своей бедой
из Краснодарского ли края,
из Мурманска ли – все к святой
блаженной матушкой Матроне
приехали – поверить ей
свои печали. Посторонних
на монастырском нет дворе,
здесь люди все – единоверцы,
хранимы Господом одним,
они к тебе – с открытым сердцем
и ты – с открытым сердцем к ним.
Какой народ! Какие лица!
Мы - православные! Мы – рать!
В монастырях твоих, столица
струится в душу благодать!

* * *

…Я – не иголка в стоге сена
в Москве, понятно и ежу.
Вот я иду себе степенно
Цветным бульваром, захожу
в редакцию… «Наш современник» -
доска со стороны двора.
Здесь мне дадут без всяких денег
«горяченькие» номера –
из типографии! – журнала,
где средь других стихов – мои…
На Добролюбовке ж стояла
и до сих пор ещё стоит,
стоит! – та самая общага,
где мы с друзьями… Боже мой!
Какая вытерпит бумага
какие рифмы, слог какой
найти, чтоб описать что было
на этих шумных этажах!
Там Муза голышом ходила
средь бела дня, в её пажах
был всяк, кто звал себя поэтом.
Там столько выпито вина,
там столько песен нами спето!
Там в пять утра, восстав от сна,
народ шагал за опохмелкой
в ближайший таксопарк... Да, там
нам с рук сходили все проделки:
никто из деканатских дам
всерьёз не принимал попойки,
ну что им – наш полночный шум? -
в стране шумела перестройка,
кипел литературный бум,
не тысячными тиражами –
мильонными и «Новый мир»,
и «Огонёк», и даже «Знамя»
шагали к людям. Этот пир,
не плюрализма, нет, а духа –
он был в общаге в те года!
…Но вот в страну пришла разруха,
поэзия так никогда
как в эти рыночные лета
в загоне не бывала, но,
но всё равно живут поэты
в общаге этой, пьют вино,
как пили мы, и пишут. Пишут!
Шумят ночами этажи.
Поэзия живёт и дышит,
и не умрёт, и будет жить.
Не перевёрнута страница,
не перечёркнуты слова:
«Литературная столица
поэтов – матушка- Москва!»
В тебе так много мест приметных,
их часто замечает глаз:
здесь жили русские поэты,
и здесь стоят они сейчас:
Есенин – на Тверском бульваре
В. Маяковский – на Тверской,
и Лермонтов – ни с кем не в паре
среди шумихи городской
глядит на Красные Ворота.
А Гоголь – разве не поэт?
Литературных анекдотов
герой, сравнения с кем нет,
в стихе российском - выше Бога
изваян в бронзе – в профиль, фас
и в полный рост, чьим лёгким слогом
я этот стих пишу сейчас,
тот, понял кто и сделал проще
язык наш, гений и Пиит
чьё имя Пушкинская площадь
доселе носит – он стоит
главою выше непокорной
Александрийского столпа
среди столицы… Секс и порно
смакует праздная толпа
что прут со всех щитов рекламных,
с обложек, праздничных витрин,
где друга друг голее дамы,
как будто город-исполин
и днём и ночью жаждет секса.
Но это всё – рекламный трюк,
что стоит девушке раздеться –
прорекламировать утюг
иль «Мерседес» - законный бизнес:
доллары липнут к красоте…
Ты и такой нужна Отчизне,
Москва! И вовсе не за тем
народ идёт в твои музеи,
чтоб поглядеть на голых баб:
вот Глазунова галерея,
вот Шилова… В коленках слаб
второй художник перед первым.
А вот – Цветаевский музей,
и можно целый день, наверно.
здесь провести: ходи, глазей:
наследство славное потомкам
оставил русский человек,
чтоб не блуждали мы в потёмках
невежества… Да, новый век
свои привносит коррективы
в ритм жизни. Да, не всем дано
любить «Персидские мотивы»,
и кто-то нынче в казино
на Новом – «западном» - Арбате
а не в музеях видит жизнь.
Поток машин несётся, катит
вдоль по Арбату…… Оглядись,
остановись на миг, прохожий
местечко памятное есть
и на Арбате Новом тоже,
а именно: дом номер шесть
в Борисоглебском переулке.
Сверни направо – ты готов?
И ради, собственно, прогулки
проделай несколько шагов,
тут от проспекта путь недлинный -
домов всего-то - три угла.
Вот здесь Цветаева Марина
примерно восемь лет жила.
Дом номер шесть, её квартира…
«Хочу у зеркала, где муть…»***
Да, и из того, иного мира
вот это зеркало… Взглянуть
туда, в него, куда смотрелась
сама Цветаева – не сон?...
Да, никуда она не делась -
поэзия. Пускай «Шансон»
поёт во всю в столичных «пони»****,
в шансоне главное – стихи!
А вот стою я на балконе
вы где бы думали? – Хи-хи! –
напротив Генпрокуратуры,
такой запечатлён момент!
Там ходит с огнестрельной «дурой»
наперевес усатый мент
по дворику. Как робот, ходит
а рядышком стоит со мной
поэт Пестерников Володя,
он бывший однокурсник мой.
Он здесь как раз и проживает
вот его адрес: г. Москва,
Большая Дмитровка. Большая!
И дом… Дом № 22.
Этаж? Стоим мы на котором -
четвёртый. И с балкона – вид!
«А вон окно Генпрокурора», -
мне однокурсник говорит.
А у Володи дома – книги,
завал – аж кругом голова.
Мы говорим, и в каждом миге
жива поэзия, жива.
Недолгой будет наша встреча…

* * *

А завтра мне опять - вагон,
попутчиков случайных речи.
И снова побегут вдогон
за нашим поездом платформы
по Подмосковью. И опять
нам проводница в синей форме
учтиво будет предлагать
бельё и кипяток в титане…
А вёрст примерно за семьсот
от Белокаменной вдруг встанет
в окне вагонном ещё тот
пейзаж: среди густого леса,
блеснёт вдруг узкая река,
деревьев сдвинется завеса,
и вот: сидят два мужика
на берегу в полсотне метров
от полотна. А у их ног
горит костёр. И мне заметно:
на палке чёрный котелок
висит над огоньком. Знать варят
уху на ужин рыбаки…
Какая зависть к этой паре
во мне… Сидеть бы у реки
вот так вот, на вечерней зорьке,
(июнь – рыбацкая пора!)
варить уху, и сладко-горький
вдыхать в себя дымок костра,
ждать наступленья белой ночи,
пить под уху грамм по полста,
и слушать, как река бормочет
на перекате у моста,
как песни птичий хор выводит
в тени берёзовой листвы,
смотреть, как по мосту проходит
мой скорый поезд – из Москвы,
как окна «скорого» мелькают…
И думать в этот миг и час:
«Москва… Далёкая какая…
Вот побывать бы в ней хоть раз…»
* «Декабристы разбудили Герцена» (В.И.Ленин)
** Е.Б.Н. – Ельцин Борис Николаевич
* * * строчка из стихотворения М. Цветаевой
**** «пони» - просторечное название маршрутных такси

Июль 2007 год.

П.Оссовский Псковские кузнецы Пётр и Кирилл.

* * *

…А ещё, ещё в деревне нашей
кузня настоящая была.
Нынче вот не сеют и не пашут,
а тогда колхозные дела
в гору шли, да так, что любо-мило,
человек работу не искал.
И пылало в кузнице горнило,
и в горниле плавился металл.
Коль какие в технике изъяны –
шкворень лопнет, лемех ли погнёт –
дело правил Пеша Севастьянов,
Пеша – это тоже, что и Пётр.
Правда, их в той кузне было двое
(там жара, там градом пот с лица)
Пеша, и при нём молотобоец,
так сказать – подручный кузнеца
в смысле переносном и буквальном.
А подручным быть – нелёгкий труд:
он с размаху бил по наковальне
«молоточком» весом в целый пуд.
Пеша ж раскалённое железо
под пудовый подставлял удар,
он его корежил, плющил, резал…
Был у кузнеца особый дар:
за работой, а её – навалом,
в перерыве, для души, он мог
из обломка ржавого металла
выковать колечко иль цветок.
Впрочем, речь идёт здесь не об этом,
что есть хорошо – то хорошо…
С Пешей-кузнецом однажды летом
случай вот такой произошёл:
он очередную заготовку –
для колечка, что ли? - из горна
жаркого вытаскивая ловко
длинными щипцами – их длина
чуть ли не на метр - на наковальню
положив, не зная, что беда
за спиной - молотобойцу-парню
приказал: «А ну-ка, бей сюда!»
И подручный так кувалдой врезал,
что кусок железа в тот же миг –
огненного, из горна, железа -
угодил Петру за воротник.
Он – горячий, раскалённый, красный
с тыльной и с наружной стороны,
и, конечно, было бы ужасно,
если б проскользнул Петру в штаны.
Пеша ж – во, кузнец! – без тени страха
на четыре «точки» тут же встал,
и металл, пройдя сквозь ткань рубахи,
огненный, с прокалиной, металл
выпал кузнецу под ноги - на пол
И подручный – он-то здесь причём? -
если пот обычно градом капал,
то теперь полил с него – ручьём!
Пеша разогнувшись, прямо ахнул
«Мать, - сказал он, - так и перетак!» -
на груди, точнее – на рубахе
прожжена дыра - с его кулак!
Им самим однажды на разводе
в красках был описан случай тот,
в деревенском нашенском народе
долго он ходил, как анекдот.
«А в штаны? – остался бы ты, Петя,
без детей!» - смеялись мужики.
А у Пети были уже дети –
четверо - и дочки, и сынки.
Видно, по профессии отцовой
их потом, в дальнейшие года,
звали по деревне - Кузнецовы,
а не Севастьяновы – да-да!
И понятно – вот она основа
тех фамилий, что от прозвищ сих:
сколько по России Кузнецовых
столько было кузен на Руси
за десяток – более! – столетий…
А от нашей кузни и следа
больше нет на этом белом свете –
только лопухи да лебеда
пепелище густо затенили –
в двух шагах от них – ольховый лес.
И стоит на Пешиной могиле
не железный – деревянный крест…
2006 г.

Перейти на страницу  |1 | 2 | | 3 | | 4

Март, 2011

X