Диана Елисеевна Кан, член Союза писателей России. Новокуйбышевск Самарская область

***

Стою, озирая родные просторы,
и с Богом беседу веду:
— О, дай же мне, Господи, точку опоры,
и я пересилю беду!

Что это за жалкая торба пустая
лежит–не сворохнется здесь?
Маманя родная!
То ж — тяга земная,
родимой сторонушки весть!

Не скрянется торба, с родимой землею
сроднясь с незапамятных пор.
Поди, разлучи их! — занятье пустое,
будь даже ты сам Святогор!

Пред солнышком-князем,
пред чинным боярством,
пред всем богатырством честным
не он ли вчерась на пиру похвалялся,
что мне не соперничать с ним?

Медок княженецкий во братину лился…
Алеша Попович младой
то силой, то напуском дерзко кичился.
Микула женой чернобровой хвалился,
Чурила — злаченой уздой.

Добрыня Никитич, и тот не сдержался:
из ножен свой выхватил меч —
заветным мечом потрясал-похвалялся,
держа богатырскую речь.

Но всех переплюнул Михайла Казарин —
каленые стрелы достал.
Хвалился — Михайлушка в том не бездарен! —
какую почем сторговал.

Перёную белым пером лебединым
сумел сторговать за пятак.
Перёную сизым пером соколиным —
за рупь, а дешевле никак!

Вельми на подсчеты Михайлушка прыток,
не по-богатырски умен.
Коль битъся-ратиться — себе не в убыток,
таков у Михайлы закон!

Ишь, как распалился!.. Похлеще закуски
хмельной княженецкий медок —
болярин ли ты, богатырь святорусский,
не хошь, а повалишься с ног!

Всласть будешь хвалиться смазливой женою,
несметной-несчётной казной,
червленым щитом, золоченой уздою,
избой, под конек расписной.

Что проку? Разлюбит жена молодая.
Тебя принесут на щите.
Несчётной отецкой казною владая,
под старость умрешь в нищете.

Твой конь златоуздый падет под тобою.
В болото стрела угодит.
Лягушка окажется Бабой Ягою —
тебя извести захотит.

Тогда, коль недоля приспела такая,
к родимой земле припади.
И, щедро слезами ее окропляя,
окрепни у ней на груди.

...Поклон вам земной, богатырство-боярство,
я вас осуждать не берусь.
ан мне самолучшее в мире богатство —
родимая матушка-Русь!

***

То икона, то дубина –
всё из нас, родная Русь!..
Край родной, навек любимый.
Непутёвый? Ну и пусть!

То кольём-дубиной ухнешь,
век непротивлённый злу...
То перед иконой рухнешь,
как подкошенный, в углу.

Край то буйный, то убогий.
Сотни раз простивший зло.
Заколодило дороги,
замело и развезло.

Что нам поступь бонопартья?
Здесь свои с трудом пройдут.
Край, где не было бы счастья,
да несчастье тут как тут.

...Что нам стоит дом отстроить,
путь-дорожку проложить?
Не тужи, мой край, пустое!
Нарисуем – будем жить!

* * *

Ромашка, кашка, пижма, девясил.
Мордовник цвета воронёной стали.
Плакун-трава, угрюмый чернобыл...
Российских междуречий разнотравье.

Цветущий вьюн в обнимку с лебедой –
лебёдушке своей влюблённый сторож.
И – царственно встающий над травой
татарника пурпуровый околыш.

Прострел качает раненым листком.
Исходит ароматом медуница.
А под бурьян-травою испокон
буян-трава мятежная таится.

Здесь, где авось смешались и небось,
а кровь ристаний с брагою пирушек,
всё было, сплыло, слыло и сбылось,
увековечась в говорах речушек.

Болтушками те речки не зови!
Их речь о том лишь, как в живых остались.
В них столько русской пролито крови,
что и враги порою содрогались.

Испив из речки, восклицали: «Кан!..»,
что означало «кровь» на их наречье.
И каплей крови прорастал тюльпан –
свидетель евразийской страшной сечи.

А рядом, скорбной розни вопреки,
проклятой розни – тюркской и славянской,
на берегу сибирской Кан-реки
рос в небо город, наречённый Канском.

* * *

Когда хоронили Россию мою
Помпезно, согласно и чинно,
Поникшие в сбившемся ратном строю,
Рыдали поэты-мужчины.
Забросив свои боевые клинки,
Прощались с Россией навеки.
В плену безутешной сыновней тоски
В гробу закрывали ей веки.
Сиротской слезой орошали они
Родные ракиты-берёзы…
А я? Что же я?
Бог меня сохрани!
Я лишь утирала им слёзы.
"Хоть сабля востра, да мечу не сестра…" –
Уныло кривились мужчины,
Когда намекала я им, что пора
В бою поразвеять кручину.
И вновь поминальный гранёный стакан
Горючей слезой закусили.
И так порешили – лишь тот атаман,
Кто слёзней скорбит по России.
А что же Россия?
Поминки поправ,
Восстав из хрустального гроба,
Она сквозь кордоны кержацких застав
Сокрылась в былинных чащобах.
Ведомая светом скорбящих свечей,
Ушла, не попомнив обиды,
На звон потайных кладенцовых мечей
От скорбной своей панихиды.
А я? Что же я?
На распутье стою
И слёзы друзьям утираю…
Не лучше ль погибнуть в неравном бою,
Чем вживе погинуть в родимом краю
У гроба пустого рыдая?..
Хоть сабля востра да мечу – не сестра,
Но верному слову – сестрица.
И коли приспела лихая пора,
Пусть вера Руси пригодится!

* * *

Били воблой по столу.
По стаканам пиво лили.
Всё рвались спасать страну.
Президентов материли.

Из закуски – хрен да шиш.
На столе – окурков блюдце.
Вот уж зашумел камыш.
Вот уже деревья гнутся.

Потерпи, Россия-мать!
Много ли ещё осталось?
Пива литров двадцать пяти
На троих – такая малость!

Не качай камыш, река!
Дерева, замрите строем!
Вот сейчас рванём пивка
И – Россию обустроим.

* * *

Когда я из глубинной дали
Кляну тебя, моя Москва,
Услышь в лирическом запале
Произнесённые слова.
Услышь! Но снова вранья стая
Обсела сорок сороков.
Услышь, оглохшая от грая,
Меня на рубеже веков.
Сорвётся стаей соколиной,

По ходу выстроившись в стих,
Призыв о доблести былинной
С воспламенённых уст моих.
Не стон, не вслип и не рыданье.
Не о пощаде жалкий торг.
А – из-под сердца восклицанье:
"Я русская! Какой восторг!"

* * *

- Куда-куда, окольная дорога,
бросаясь прямо в ноженьки, ведёшь?
- Веду тебя в село Большая Ёга.
Да не боись, милок, не пропадёшь!

Что ни бабулька – то ягулька в Ёге.
Напарит в баньке и накормит всласть.
Как сына, перекрестит на пороге.
Научит, как в дороге не пропасть.

Свои-то хлопцы поспились когда-то.
А ты какой ни есть, а всё – жених!
Ты на ягулек не лупи глаза-то,
Внимательней взгляни на внучек их.

Поднимутся ранёшенько с постели –
За всем в хозяйстве надобен догляд.
Они прядут тонёшенько кудели.
Они белым-белёшенько белят.

Забудешь всё, когда сметаны кринку
Подаст тебе такая егоза,
С дерзинкой, ждинкой, льдинкой и грустинкой
Пытливо посмотрев в твои глаза.

На кой те ляд заморские красотки,
Когда своих российских – завались!
На дело спорых, а на слово – кротких
Премудрых Распрекрасных Василис?!

* * *

Не тычьте мне в глаза, хохол и русский!
Не льстите мне, татарин и уйгур!
Что взгляд мой на Россию слишком узкий:
Я с детства на неё смотрю вприщур.

Я пристально прицеливаюсь глазом...
Так издревле ордынцы на Руси
Приценивались к северным алмазам,
Лежащим у неё на небеси.

Им завсегда внушало чувство страха
Нависшее над бритой головой –
Тяжёлое, как шапка Мономаха,
Созвездие Медведицы Большой.

***

О, Россия моя, что случилось с тобой?
Этот снег никогда не растает!
Ну, а если растает — увижу с тоской:
вновь из отчей земли прорастает

там, где прежде шумела трава-одолень,
врачевавшая русские раны,
прорастает лихая трава-одурень,
полоня и луга, и поляны.

Что за страшная здесь прокатилась орда,
повенчав мою отчину с горем,
что не только пшеница, но и лебеда
сведены оказались под корень?

Да не выкурит нас из родных деревень
дурь-трава, что хужей супостата!
Прежде вили из этой травы-одурень
мы не только морские канаты!

Нас враги не однажды пытали на слом,
и не раз смерть косая косила...
Как сумела скрутить неразвязным узлом
Русь Святую змеиная сила?

Все дано нам от Бога —
и статность, и ширь…
Нашу удаль никто не обузит.
Где тот Муромец, где тот Илья-богатырь,
что предательский узел разрубит?

***

Нам не впервой за Россию сражаться —
день простоять, ну а ночь продержаться.
Кинешь сапог: "Просыпайтесь, браты!"
Храп сотрясает три отчих версты.

Эй, братовья, почивать не годится!
Следом со свистом летит рукавица.
Грозный по небу проносится гуд.
Годы проходят, а братья нейдут.

Змей Героиныч пленил Русь-царевну.
Вбил нас в родимую твердь по колено.
Голову срубишь — три новых растут.
Годы торопятся, братья нейдут.

Вражеским духом над Родиной веет.
Меч-кладенец безутешно ржавеет.
Воины головы в битве кладут...
Годы мелькают, а братья нейдут.

Что же за сладкие сны снятся братьям,
что прикипели к тесовым полатям?
В отчую землю мы вбиты по грудь...
Годы несутся, а братья нейдуть.

Оземь ударишь тяжелою шапкой —
мир покачнется весомо и шатко.
Бревна в родимой светлице скрипят.
Время не дремлет, а братья храпят!

Видно, нам братьев уже не дождаться.
Знать, в одиночку придется сражаться...
Гром полыхнул на три отчих версты.
Не поминайте нас лихом, браты!

Благословил нас на битву Отец,
Не проржавел еще меч-кладенец…
В небе победный сияет салют!
Слышите? Слышите — братья идут!

* * *

Раздольная русская грусть
осенний простор осенила...
Я знаю ее наизусть -
неволя, недоля, могила.

Летит над заблудшей землей,
теряясь а заоблачной сини,
всесильная, словно пароль,
исконная песня России.

В ней всплеск половецкой камчи,
ямщицкая боль-безысходность,
сиянье царьградской парчи,
угрюмых полей худородность.

Рыдает она и звенит
на русском лихом порубежье
и рвется в кромешный занит,
как рвутся в объятья медвежьи.

* * *

О Русь моя! Уже который год,
окутана предательским туманом –
прицельный взгляд из-под бровей вразлёт –
ты ждёшь засадный полк на поле бранном.

Пурпуром царственным горит твоя заря,
всё предвещая – беды и победы.
От Калина до Сталина-царя
безбытностью была твоя безбедность.

Не меч, не щит, не сабля, не топор,
не ось тележная пугают свору бесью –
её страшит твой скорбно синий взор,
молитвенно пристывший к поднебесью.

Казалось бы, мелькнул и снова нет
(в свинцовых тучах безвозвратно скрылся),
но страшен бесам неотмирный свет,
что на тебя хотя б мельком пролился.

О Русь, ты заслужила этот миг,
оплаченный веками слёз и горя!..
С тобою Михаил Архистратиг,
Илья-пророк, Георгий Змееборец...

Омыта светом, станешь вновь собой.
И луч, как меч, разгонит бесов ада...
И не проигран с тьмою смертный бой,
пока с тобой небесный полк засадный.

* * *

То полбеды — мигранты на базарах
нам нашу же картошку продают.
А то беда, когда в Кремле хазары
законы людоедские куют.
То полбеды — угрюмые шахиды.
Ведь с их угроз наш дух велик возрос.
А то беда — елейные хасиды,
Россию распродавшие вразнос.
Но паче бед, отчаяний всех паче —
мы сами, современники мои,
с чьего согласья — и никак иначе! —
Россия тонет в собственной крови.

* * *

Негоже тебе, Русь, как бесприданнице,
Кидаться на восход и на закат.
Ты жди-пожди! Все женихи заявятся,
Благоговейно выстроившись в ряд.
Виконты, и маркизы, и посланники,
Наслушавшись про кладези твои,
Из-за границ наедут голоштанники,
Чтоб клясться с пеной на губах в любви.
Растрачивать приданое готовятся…
Но если завтра ты пошлёшь их в бой,
За честь твою и славу не сподобятся
Пролить ни капли крови голубой!
Богатое Бог дал тебе приданое.
Не каждый встречный будет ко двору.
Храни же первородство Богоданное.
И ройся в женихах, как бы в сору!
Своими заграничными уловками
Тебя начнут к взаимности склонять –
Духами, золотыми блохоловками –
Тех блохоловок даром нам не нать!
На что, скажите, русской раскрасавице
На шею надевать такой позор,
Коль от рожденья бани на чурается
Маркизам заблошнившимся в укор?..
…Надменный бритт и сумрачный германец,
Спесивый лях и куртуазный галл…
Ужо мы с женихов поспустим глянец
И поглядим, какой из них удал!

* * *

Ликует Анталия. Нежится Ницца…
И только у нас в безрассудстве своём
Закатное небо меж туч кровянится,
И месяц серпом проступает на нём.
Есть галльское небо в изящном плюмаже
Несущихся за горизонт облаков.
Есть гуннское – цвета мерцающей сажи,
Под чьей паранджой скрыта поступь веков.
Античное небо, какому не внове
Пить воду с лица средиземных морей.
И – скифское – цвета запёкшейся крови,
Закатное небо Отчизны моей.
То царский багрец разольёт над Россией,
А то полоснёт по глазам кумачом…
О твердь спотыкаясь ногами босыми,
Не тщусь подпереть его бренным плечом.
Не льщусь удивить его пением лиры
(Пред русскою бездной достойней молчать!).
…Гляжу в него взглядом обугленно сирым,
И глаз от него не могу оторвать.

* * *

«Во всех ты, Душенька, нарядах хороша...»
Богданович


Когда я, задыхаясь от бессилья,
В бреду кошмарном окунусь во тьму,
Ты мне приснишься, юная Россия,
Царевною в шатровом терему.

В сорочке из холстины белоснежной
И сарафане, сшитом по косой.
Склонённая над прялкою прилежно,
С тугою светло-русою косой.

Не модницей-кокеткой – Бога ради! –
Блистающей французским декольте.
И не на пролетарской баррикаде
С измятой прокламацией в руке.

Примерь расшитый вешними шелками
Прабабкин сарафан, моя душа!
И ты поймёшь: лукавили веками,
Что ты во ВСЕХ нарядах хороша!

* * *

Кому лететь в обетованный край.
Кому-то возводить домашний рай.
А мне стоять китайскою стеной
Под грозным небом родины родной.

Спят небеса, прильнувшие к плечу.
Я в мире легче ноши не хочу.
Течёт сквозь время вечная река,
Вскормив своею грудью облака.

Амур, Кубань, и Терек, и Яик!
Мне слух ласкает гордый ваш язык.
И ваши грозовые имени
Слились в одно – китайская стена.

Корнями в землю русскую вросла...
И нет на белом свете ремесла
Превыше этой связи корневой
Меж вольным небом и родной землей.

Покуда на груди спят облака,
Я буду на земле стоять века...
Пусть знает за моим плечом страна,
Что я – её китайская стена!

* * *

Гостить гожо – отгащиваться тошно...
А всё же хороша ты, мать-Москва,
Таких, как я, приблудных-беспортошных,
Смеясь, прицельно бьющая с носка.

Хорош и ты, батяня добрый Питер!
От всей Руси земной поклон тебе.
Хоть все бока поободрал-повытер,
Так это ж ты совсем не по злобе.

Привет тебе, золовушка-Самара!
Лицом ты также не ударишь в грязь.
Горящая неоновым пожаром,
Никак и ты в столицы подалась?

И то сказать – столичная наука
Лупить с носка, чужие драть бока,
С наскока двери открывать без стука
Не понаслышке и тебе близка.

Бравируя своей столичной спесью,
Не убоявшись Бога и греха,
Ты к малым городам своим и весям,
Как мачеха, надменна и глуха.

Раскрашенная вся и расписная,
Как шлюха, от бровей и до пупа...
Да что сказать?
- - - - -Столица запасная,
Как девка загулявшая, глупа.

Ноябрь, 2009

X