Мария Вега (Мария Николаевна Ланг)

Русский Язык

Мы говорим на языке,
Который стал бледней и суше,
Как стали суше, вдалеке
От чернозёма, наши души,

Как мельче стали и скупей
Запасы слов, что по дорогам
Мы унесли в мешке убогом
Из золотых своих степей.

А мимо нас, спокойным шагом,
В спокойном цоканье подков,
Идут, идут под красным флагом
Живые рати свежих слов.

Пусть, выгорая, знамя бьётся,
Пусть побледнел пурпурный цвет,
Но слово блещет, слово вьётся,
И гибели для слова нет!

Оно идёт, идёт, всё шире,
Проникновеннее, острей
Над снегом, шелестящем в мире,
Над зыбью северных морей,

Над каждым днём, над каждой птицей,
Над звёздами морозной тьмы...
Над европейскою больницей,
В которой задохнулись мы.

Родине

Дай мне снова видеть край далёкий,
Купола бревенчатых церквей,
И зарю румяную, как щёки
Сероглазой матери моей.

Дай лицом прильнуть к твоим колосьям
В час, когда над полем гаснет день,
И гармони спорят с лаем пёсьим
У околиц сонных деревень.

Дай почувствовать твой дождь и сырость,
Грусть твоих курящихся болот,
Дай погладить гриб, что за ночь вырос,
И цветок, что к вечеру умрёт.

Бродят вдалеке глухие грозы,
Тёплым ветром вздрагивает ночь.
Так встречает Мать, смеясь сквозь слёзы,
Навсегда вернувшуюся дочь.

России

Возьми мой талант и мои не уставшие руки,
И опыт, и память, и гнева отточенный меч,
И верное сердце, что выросло в долгой разлуке
И строгую лиру, и мягкую женскую речь

И посох возьми, что стучал о холодные плиты
Чужих городов, и веками накопленный клад,
И краски моей нищетой расцвечённой палитры,
И парус скитальца, лохматый, в узоре заплат.

Сложи их на площади, в снежном твоём Ленинграде,
Костёр запали, пусть огонь высоко заблестит,
И лёгкими стаями к небу взовьются тетради
Как желтые листья, когда леденеет гранит.

Ведь только из страшных горений рождается слово,
И если ты спросишь, стихом моим греясь живым:
«Готова ли дважды сгореть?» - я отвечу: «Готова!»
И русская муза протянет мне руки сквозь дым.

Свершилась!

Предгрозовое

Душно пахнет сухой ромашкой,
Степь томится в горячей тьме.
Гимназический пояс с пряжкой
На кленовой лежит скамье.

По-над Волгой громадой сизой
Собираются облака,
Наплывают сверху и снизу,
А гроза ещё далека!

Как-то разом умолкли птицы,
И в не дышащей тишине
Красным вздрагивают зарницы
На скамейке и на сосне.

Будто молнии в рыке грома
Голубое копьё метать,
Но пока за стеною дома
На рояле играет мать,

Но пока не вплотную сроки
Подошли и, развязки нет,
Он готовит в саду уроки,
Как все дети в пятнадцать лет.

Сам себе, сдавая экзамен
(Много понял он и постиг!),
Немигающими глазами
Смотрит в груду любимых книг,

И восторженно бьётся сердце,
Потому что среди страниц
Не случайно раскрылся Герцен
В перекрёстном огне зарниц.

Юность

Туман лежит в глубокой балке,
Скрывая берега реки.
Они пришли гурьбой с рыбалки,
И над костром – дымок ухи.

Здесь много до неё охочих
(И до господских небылиц)
Фабричных и чернорабочих,
Крестьянских безымянных лиц.

Но «небылицы» правдой дышат,
В них столько сердца и ума,
Такой огонь, что каждый слышит:
Россия говорит сама.

Вот этим голосом звенящим
Из чернозёмной глубины,
О правильном, о настоящем,
О близком будущем страны.

И юноша в рубашке синий --
Не государственный ли муж:
Из миллионов русских душ
Его душа -- душа России.

Её провидце вещим став,
Он говорит, что будет прав
Бесправный, что под солнцем
Заколосится новый век,
И станет самым гордым словом
Простое слово: Человек…

Он говорит (и будто явью
Становится подспудный сон)
О свергнутом самодержавье,
О том, как жизнь куёт закон

Не для рабов и лбов забритых,
А для трудящихся земли,
Как новый мир освободит их
От ига, что они несли…

И слушают, и хмурят брови,
Теснясь плечами у огня,
И чуют, чуют в каждом слове
Всю ломку завтрашнего дня.

- Эх, мудрено…. Сильны жандармы,
Перед царём несдобровать,
Когда в печной полезем жар мы
Руками пепел разгребать!

И закачали головами,
На лица набежала тень.
А он сказал: - Я буду с вами,
Товарищи, в великий день.

К костру присел,… Уха дымится,
Пора бы сделать ей почин.
Он крепко любит эти лица
В глубоких бороздах морщин.

И ноги смуглые, босые,
И потом выжженную грудь,
И твой многострадальный путь,
Россия, нищая Россия!..

Когда уйдёт и с темнотой
Сольётся, спрятанный ветвями,
И будет уголь золотой,
Потрескивая, гаснуть в яме,

То кто-то тихо скажет вслед:
- Ему, поди, немного лет,
А говорит учёных вроде…
Как звать?
- - - - - - Ульянов он, Володя,
И двадцати годочков нет.

Сибирь

Осеннего дождика нити,
На ветке – продрогший снегирь.
А были Женева и Питер,
Товарищи, споры, свобода,
Работа во имя народа,
И вот на три года Сибирь.

А там, в Петербурге, охранка
Бормочет у двери царя
- В дремучей Сибири стоянка,
Тайга, да цинга, да невзгода,
Да три изнурительных года
Любого смирят бунтаря!

…Здесь книги вдоль стен громоздятся,
Любимые учителя.
Здесь ночью в тетради ложатся
И мысли, и дерзкие планы…
Ползут над Сибирью туманы –
А всё же родная земля!

Он грудью вздохнул её всею,
Впитал её грозную мощь.
Он любит простор Енисея,
Разливы его и порывы,
И волн взбаламученных грива
Сквозь острый, пронзительный дождь…

Он видит в закатном багрянце.
Далёко-далёко вперёд,
Сверкание электростанций…
Он видит, встают из туманов,
Ряды городов-великанов,
Живёт в них счастливый народ.

Зимою в сугробные сёла,
В избёнки в коре ледяной
Он часто заходит, весёлый,
Помочь, научить, поделиться,
И каждый как диву дивится
Бесхитростной речи родной.

Завязана крепкою сетью
Их дружба на все времена.
Ни цепью кандальной, ни плетью,
Ни злым енисейским порогом,
Ни стылым, унылым острогом
Не будет она сметена..

Октябрь

И вот освобождение…
- - - - - Потом
Подполье, эмиграция, изгнанье…
В Швейцарии на время его дом,
А с Родиной так горько расставанье.

Медлительны истории шаги,
Но в медленном молниеноны страсти.
Царизм упал. Есть новые враги,
С их временным правительством у власти.

Домой возврата нет…. Чего ни дашь,
Чтобы к России быть возможно ближе!
… Над озером в Финляндии шалаш,
И лес кругом, с листвой под осень рыжей.

Идёт Октябрь…
- - - - -Угрюмый Петроград
Без фонарей, таинственно тревожен.
На всех углах – полиции наряд,
И каждый шаг прохожих осторожен.

Назревший ураган по мостовым
Уже грозит промчаться в беге вольном,
А там, вдали, где туч клубится дым,
Как фейерверк, пылают окна в Смольном…

Он входит в зал.
- - - - -Рукоплесканий град,
И гул, и рёв, и тысячеголосый,
Навстречу хлынул пролетариат,
Рабочие, солдаты, и матросы.

Звучит наперебой: «Ильич!..Ильич!..»
Крепчают голоса, друг другу вторя,
Но замер, наконец, последний клич,
И зал утих, как после шторма море.

И на часах истории пробил
Великий час, и ночь, как сердце, билось,
Когда с трибуны
- - - - - енин
- - - - -- - - - -говорил
О том, что Революция –
- - - - -свершилась!
1969

Баллада о Гремине

В.Я. Резникову.

Безначальна, безвременна,
В пляске света и тени
Эта ария Гремина
На качнувшейся сцене,
Под всклокоченным небом,
В чёрном облачном беге…
Никогда ещё не был
Так торжествен Онегин.
Смена мрака и вспышек,
Словно молнии в море,
С оборонческих вышек
Дождь косых траекторий
И, как будто судьбою
Продиктованный свыше –
Трубный голос отбоя
С продырявленной крыши,
Потому что сегодня
Без признанья и права
В глубину преисподней
Входит русская слава.
На грошовой афише,
В самодельном наброске
Имя Пушкин.
- - - - -Пониже,
Чуть помельче: Чайковский.
Для какой переклички,
Для какого парада,
В беглом трепете спички
Вдоль чугунной ограды
Лист колышется рванный
С вереницей видений,
И летит за Татьяной
Воскрешённый Онегин..
Гаснет спичка, озябли
Руки… Только сквозь темень,
Как ударами сабли,
Чётко врезано: ГРЕМИН.

И темно. Темно до исторически,
Допотопно. Вверх и вниз темно.
Отогнулось на дверях сукно,
Замелькал фонарик электрический,
Тускло-синий, неживой глазок.
В шелесте и шорохе, безмолвно
Катится к дверям людской поток,
И по зале разбежались волны,
А навстречу с Ладожского дна
Поднялась, в смычках затрепетала
Увертюры северной волна
И пошла.… И времени не стало.
Здесь тебя не вспомнить, не найти,
Здесь с землёю порваны все узы,
Сметены преграды на пути
Русской музыки и русской музы.
Иностранцу есть чему дивиться:
Отданный театру нищий грош,
Под обстрелом, в холод, голод, дрожь –
Сумасшедший подвиг репетиций,
И художника пчелиный труд:
По текстильному пайку, лоскут
Прикрепить к другому, только дать бы,
Как живыми, русский сад, и пруд,
И веранду Ларинской усадббы.
Это к свету наш уход из тьмы…
Голос скрипок слух влюблено ловит,
И что день грядущий нам готовит
Равнодушно забываем мы.

А в кулисах
- - - - -тайком,
- - - - - - - - -тайком,
В коридорах
- - - - -ползком,
- - - - - - - - -ползком,
Тёмный ветер реет и веет,
Навевает слова, слова…
Вырастает из слов молва,
И в испуге лица бледнеют,
И вдоль кресел, из ряда в ряд,
Только дышат – не говорят,
Потому что сказать не смеют,
Только дышат…. Но знают все,
Молча знают: вошло их семь –
Семь зелёно-серых шинелей…
Через десять минут дают
Пятый акт. А певцы поют,
Как ещё никогда не пели.
В чью-то дверь удар кулаком,
Зычный окрик,
- - - - - рывком,
- - - - - - - - -рывком…
Семь шинелей вошли без спроса.
Ходит ветер
- - - - -кругом,
- - - - - - - - - кругом…
О кому из нас не знаком
Леденящий ветер доноса!

В те времена царил донос,
Еженедельно гибли сотни.
Он в каждом доме гнусно рос,
Таился в каждой подворотне.
Донос кружился у дверей
Военной власти и гражданской:
- Тот – коммунист, а тот – еврей,
А этот – в шайке партизанской.
От театрального крыльца
Доноса бархатная лапа
К уборной русского певца
Ведёт приспешников гестапо.
Пришельцы знают: там сложив
Ладони и умильно глядя,
Какой-то парень, ели жив,
Молить их будет о пощаде
И, задыхаясь, бормотать,
Что он невинен, как ягнёнок,
Что у него больной ребёнок
И умирающая мать.
Всё, как по нотам!
- - - - -Кто же знал,
Что жертва паука в тенетах
Падёт блестящий генерал,
При орденах и в эполетах!
Все видят, что на склоне лет
Он высшей доблестью отмечен,
Что он огромен, грозен, сед,
Что он в сраженьях изувечен.
За ним в мерцании свечей,
Портрет старинный, в чёрной раме,
И африканский профиль --- чей? –
Вдоль стен умножен зеркалами.
А рядом с ним – портрет другой:
Кто композитор этот хмурый,
Во фраке, с белой бородой,
С развёрнутою партитурой?..
Молчанье дрогнуло. Слова
Звучат приказом в бранном поле:
- Моё начальство – это два.
Двойной я подчиняюсь воле.
Сдаваться – для меня позор,
Позор подумать об измене,
Подходит к пульту дирижёр,
И место Гремина – на сцене.
Потом в подвал, во тьму, в тюрьму,
Туда, где гибнет всё живое,
Но в полночь я мундир сниму
И грим с лица водой отмою.
И он проходит мимо них.
Они молчат. Что толку в споре?
Стоят навытяжку.
- - - - -Притих
Театр, как перед штормом море.
На сцене знают все. Бледны
Актёры, дирижёр растерян,
А он из мёртвой тишины
Идёт, и шаг его размерен
Оркестру в лад, и вот сейчас,
Пред рампой, у предельной грани,
Тяжёлой бронзой дрогнет бас,
И встретит взрыв рукоплесканий.
Воспрянув, опера всплыла
До высших ступеней искусства
Она в волненье привела
Давно умолкнувшие чувства.

Театр насторожился весь,
Поняв в восторге небывалом,
Какой пример им подан здесь
Вот этим старым генералом.
И шум, и плеск, и гул, и гуд,
К подмосткам в трепете бегут,
И рушатся девятом валом.
-----------------------------------
До полночи – пять минут.
И откланяться не дадут –
Беспощаден час полицейский.
Тяжкий занавес пал, шурша,
Но живёт и поёт душа,
И не тонет в грязи житейской.
По домам!
- - - - -По домам!
- - - - - - - - - По домам!
Вслед бегущим во мраке шагам
Веет ветер с холодной сцены.
Семь шинелей стоят по углам,
Отстояв пятый акт без смены.
Он вернулся сюда опять:
Нет для слова дороги вспять,
И это должны понять
Семь прожжённых, видавших виды.
Из каких он далей возник,
Этот тучный, большой старик?
Из каких нечитанных книг?
Из каких гробниц Атлантиды?..
Вот упал с плеча аксельбант,
Щёки вытерты мыльной пеной:
Он сейчас простой эмигрант,
Простой, беззащитный пленный,
В заштопанном пиджаке,
И лишь на одной щеке
Белая полоска грима.
Свеча косым огоньком
Мигает
- - - - -тайком,
- - - - - - - - - тайком,
В последней спирали дыма.
-- Берите меня, я ваш…
Ведите в ночь, за собою…
Палаш у стены, как страж,
Хранит жильё неживое,
И смотрят вниз, на палаш,
С портретных полотен Двое.
-----------------------
Вам, улетевшему в Москву,
Мой стих о злой парижской ночи.
Он как сквозь сон. А наяву
Страшней всё было и короче.
О пусть, когда поёт метель,
Вам неожиданно приснятся
Париж и белый зал Плейель,
Плывущий в смене декораций,
Поднявшийся в последний раз
Рукоплесканий дальний шелест,
И сотни благодарных глаз,
В которых Вы запечатлелись.



Большое спасибо Николаю Валерьевичу Сорокину ( Город Сан - Пауло, Бразилия), приславшие стихи поэтессы Марии Веги на сайт.

Обсудить на форуме


Внимание! Администрируется.
Сообщения будут удалены в случае, использования одним посетителем нескольких имен,
Запрещается(!) использовать нецензурную брань и оскорблять участников дискуссии.


Июль, 2006

X