Ольга Корзова Кеноречье Архангельской области.
***
На чужбине пожив,
воротилась на Русь,
и уже никуда не уеду.
Манны с неба, конечно,
я здесь не дождусь,
но картошку
- - - - -добуду к обеду.
Да и как не добыть? –
Огород за окном,
Выходи и орудуй лопатой.
В доме топится печка
- - - - -весёлым огнём,
На сарае бушуют котята.
Есть друзья.
Пусть немного,
- - - - -но всё-таки есть,
И в наследство
- - - - -досталась работа,
от которой порою
хоть на гору лезь,
а бывает, и ладится что-то,
и цепляет за душу,
и точит внутри…
А ещё – эти книжные полки,
Да на ветках рябины
- - - - -зимой – снегири,
и дорога к реке –
- - - - -мимо ёлки…
***
Я приехала из деревни.
Ты показывал город свой,
И дома голосами древними
Разговаривали с тобой.
Ты любил в них ступеньку
Всякую,
С каждым камушком был
На «ты».
Мне казались они лишь знаками
Неразгаданной красоты.
Той, что сердце тревожит
Тайною
И влечёт за собой давно,
Но с которою и случайно мне
Слиться полностью не дано.
А родными и с детства милыми
Оставались мои поля,
Крест над бабушкиной могилою,
Плач осеннего журавля,
На реке острова пустынные,
Где в осоке песок да ил, –
Та Россия моя глубинная,
Что не знал ты и не открыл.
Ты коснулся её рассеянно,
Равнодушно скользнул по ней,
По заброшенной и развеянной,
Точно, как по душе моей.
Всю себя я с пустой надеждою
У твоих положила ног.
Ты промолвил мне слово
нежное,
но меня полюбить не смог…
***
Серебристая тропка росы
От крыльца убегает проворно.
Нынче звонкое время косы,
Да трава на полях стала сорной.
Зарастают и пашня, и луг,
Скоро из дому сгонит ольшаник.
Без крестьянских натруженных рук
Всё былое здесь небылью станет.
Словно спелых не знали хлебов,
Колосящихся, в рост человечий.
Хорошо, что уж нет стариков,
Что когда-то не дали калечить
Этот луг: не построили мост.
А теперь и луга заливные
Не нужны. И крестов, а не звёзд
Стало больше вокруг по России.
За людей я прощенья молю
У лесов, в одночасье сведённых,
У полей, что по-русски люблю,
У погостов, у изб разорённых.
…И глаза опускаю опять,
как встречаются мне по дороге
похоронным по виду под стать
лесовозок несущихся дроги…
***
Из пустого хлева
померещился
- - - - -голос овечий.-
Надо кинуть травы,
а иначе не будет покой.
Или, может, питья?..
Подбежавши
- - - - -к нетопленой печи,
вдруг опомнясь, застыла,
слезинку смахнувши рукой.

Если так у меня,
у хозяйки,
- - - - - совсем бестолковой,
не из тех,
- - - - -что и живы
лишь этим
- - - - -крестьянским трудом,
сердце прошлым болит,
и печалью
- - - - -подёрнулось слово,
и как будто глядит
отчуждённо
- - - - - задумчивый дом,

что же делать другим,
Валентинам,
- - - - -Мариям и Аннам,
когда новое время
деревню
- - - - -снесло на дрова?
И последних коров
- - - - -колокольчики
смутно и странно
отдаляясь, звенят,
и ненужная
- - - - -сохнет трава...
***
Мы не вмещались
- - - - -за дощатый стол.
Была я младшей,
- - - - -И в семье – девятой.
Отец и мама.
- - - - -Бабушка, ребята
и мы с сестрой.
- - - - -А если гость пришёл,
То для меньшой недоставало
- - - - - места,
меня кормили где-то
- - - - - в стороне,
и как-то неуютно было мне,
и грустно оттого,
- - - - - что в доме тесно.
Прошли года,
- - - - - Мы вышли за порог.
Нас жизнь звала
- - - - -от очага родного,
и мы на зов кидались
- - - - - бестолково,
как мчит на свист хозяина
- - - - -щенок.
И часто, в суете своей
- - - - -спеша,
не вспоминали о далёком
- - - - -доме.
Забот иных хватало.
- - - - -На изломе
Черствело время
- - - - -так же, как душа.
И вместе мы собраться
- - - - -не могли,
нас собирали только
- - - - -дни утраты.
Сначала бабушку,
- - - - - потом отца и брата
мы проводили в вечный
- - - - - дом земли.
Мы неустанно рушили ту связь,
что нас, наверно,
- - - - -берегла годами.
Оправдывались мы
- - - - -детьми, делами,
а нить меж нами всё
- - - - -рвалась, рвалась…
Но сила, что гнала нас
- - - - - прочь и прочь
внезапно изменила направленье.
Мы сразу стали
- - - - -старшим поколеньем,
всего лишь за одну - без мамы - ночь.
Вот в доме снова
- - - - - шумно, людно, тесно.
Все собрались
- - - - - и сели у стола.
И мамино
- - - - -пустующее место
Впервые
- - - - -я несмело заняла.

Сон о северной земле

Сумрак наполнит мой дом
Сотнями снов невозможных.
Все забываю к утру,
Только один не могу –
Снятся мне каждую ночь
Светлые дали Лампожни,
Снится мне вольный табун
На деревенском лугу.

Время и здесь пронеслось,
След оставляя тревожный,
Точно диковинный змей,
Что прилетал в старину.
Остовы брошенных ферм
Над зарастающей пожней –
Скоро по ним узнавать
Будем мы нашу страну.

Можно, конечно, сказать:
«Всё по велению Божью».
Можно закрыться и жить
Прежней своей суетой.
С грустью на сердце иду
Древней землёю Лампожни,
Светлой, как белая ночь,
Северной, милой, простой...

***

Я не отдам полцарства за коня.
К чему мне конь? – Их нет уже в помине.
Пусть иногда найдётся в рыжей глине,
Как будто след давнишнего огня,
Истёртая и ржавая подкова, –
Сулит ли это счастье для меня? –
Наверно, нет. Я помню, как без крова

Скитались две последних на селе,
Ненадобных совхозу, лошадёнки.
С шестых уроков бегали девчонки,
Чтоб накормить их. Жил навеселе
Последний конюх. Став разнорабочим,
Недолго он держался на земле,
Сошёл на нет, подобно многим прочим.

Скосило с девяностых полсела:
Болезни, водка... Благо, если старость.
А скольких деревушек не осталось –
Исчезли, точно выгорев дотла.
Что лошади, когда для государства
Обузой – люди? Всё бы отдала,
Чтоб прекратились беды и мытарства.

Но не было и раньше у меня,
Да и не будет царства иль полцарства…

2.

Чего жалеть? Для завтрашнего дня
Недостаёт проворства мне и силы.

…а всё же вспомню: брат привёл коня
И к плугу встал, а бабушка учила
И хмурилась: ломает борозду. –
Хотелось ей, чтоб внук освоил дело.
Пошло на лад, и радостно смотрела
вокруг она, лошадку в поводу
ведя домой.
- - - - - - - -А ночью во дворе
Хруст сена…–
- - - - - - - - генетическая память,
усни навеки! –
- - - - - - - -… утро в октябре,
Век двадцать первый цепкими сетями
Меня оплёл, и вырваться невмочь,
А хочется, к чертям пославши Сети,
Вернуть тот день и, повторив точь-в-точь,
Услышать конский голос на рассвете.

***

Изба моя под утро выстыла. –
Остатки прежнего тепла
Забрав с собою,
- - - - - - - - в поле чистое
куда-то осень побрела.

А поле чистое не кошено,
Торчит из снега будыльё,
Да щедро сыплет
- - - - - - - - снежным крошевом
С небес на бывшее жнивьё.

Дорога с поля непроезжая,
А по краям – в борщевике.
Сейчас – ни конному,
- - - - - - - - ни пешему
Ни по земле, ни по реке.

…Бредёт пригорками, ухабами,
Скользит и падает на лёд.
А может, грустная и слабая,
Не осень – Русь сама идёт?

***

Над деревьями небо качается.
День идёт и никак не кончается.
Надоели дожди и дела.
Облака бы ладонями – в стороны,
Да пугают напастями вороны.
Вместо солнца беда б не взошла.
На полях редкий колос колышется,
Да порой громы дальние слышатся.
Ни просвета нигде, ни тепла.
На заре воздух полнится взрывами.
То горами земля, то обрывами…
Русь, куда нас опять завела?
Но молчит бесконечная, древняя,
Лишь крестов наросло за деревнями,
Да скорбят у церквей купола…

***

Безнадёжно спивается Русь.
Мужики выгорают, как свечи.
Их судить ни за что не берусь,
Только всё же оправдывать нечем.
Русь красно никогда не жила,
Чистых радостей знала немного,
Но вздымала церквей купола,
За деревней мостила дорогу.
А заморское –
- - - - -в меру –
- - - - - - - -вино
Так, чтоб бес не глядел из стакана.
Птицу-жар на хмельное пшено
Встарь ловить обучал конь Ивана.
Да хозяин беспамятным был
И в корыто не вылил всё зелье,
Из ковша лишь слегка пригубил
И с тех пор не отходит с похмелья.
А с печи хоть и спрыгнул Илья,
На заставе не ворога рушит,
«прилежаше хмельного питья»
Он во всю богатырскую душу.
А когда протрезвеет чуть-чуть,
Сам себя ненавидит угрюмо.
Рад скорее отравы хлебнуть,
Только чтобы не мучили думы.
И Высоцкий надрывно хрипит
Про коней, долетевших до края,
Словно верит, что кто-то простит,
Но никто никогда не прощает.
…Не отведав российской тоски,
Пусть любой чужеземец осудит.
Ускакали коньки-горбунки;
Ни жар-птиц,
- - - - -ни царевен
- - - - - - - -не будет?..

***

Не в силах удержать небесный свод,
Я эту честь передаю другому,
Из чьих надёжных рук не упадёт.
Атланту, человеку или гному –
Мне всё равно. Скорее распрямить
хочу я спину, согнутую небом.
Хочу, как все, любить, смеяться, жить,
Пить молоко с горячим чёрным хлебом,
Не знать о чувстве долга ничего –
Оно не входит в чувства основные.
…Но как мне жить без неба моего,
Без сумрачных небес моей России?

***

Да, может быть, в стране моей
- - - - - - - -- - - - -- - - - -- - - - -содом,
Но мы не звери, ряженные в платья,
и даже если говорим проклятья,
Всерьёз мы ничего не проклянём.
Пускай у нас беспомощная власть,
Продажный суд, и ложь,
- - - - - - - -- - - - -- - - - -- - - - -и кривотолки,
Надеюсь я, что всё же мы
- - - - - - - -- - - - -- - - - -- - - - -не волки
и до конца не суждено нам пасть.
И свой российский скудный каравай
Разделим мы на тех, кто рядом
- - - - - - - -- - - - -- - - - -- - - - -с нами,
И свой содом мы расхлебаем сами.
Ты, чужеземец, не переживай.
И пусть земля родимая в дыму,
Любимое уродливым не станет.
Но будет час, когда она восстанет,
Хоть вам и непонятно, почему.
Я верую: такой у нас народ,
Что он не станет собирать пожитки,
А боли все, и беды все, и пытки
Он со страной своей переживёт.
И наш язык останется у нас,
Хоть жизнь черней и глуше год
- - - - - - - -- - - - -- - - - -- - - - -от году.
Поэт сказал: «Великому народу»,
Что подтвердить должны мы в сотый
- - - - - - - -- - - - -- - - - -- - - - -раз.
И что бы ни встречалось на пути,
Ничто нас не опустит до бессилья.
Уже растут и отрастают крылья,
И нам дано «бороться и найти».

Сороковины

– Сестре сегодня день сороковой.
Ты приходи с работы чуть поране.
Звала и Валю с Тоней. Хоть помянем.
Ведь сорок дней уж нет её живой…
Я трубку положила. Дел полно,
Но день такой, что некак отказаться.
Иду лишь на минуту – показаться.
Все за столом, и налито вино.
Сама хозяйка, две соседки, я,
Горбун-племянник, вот и всё застолье.
Кому прийти? Белеет чисто поле,
И реками отрезана земля.
За почтою, за хлебом, на укол,
И надо бы – да нынче не по силам.
О том хозяйка долго говорила,
а за окном снежок всё шёл и шёл.
Согласно ей кивая, называть
Мы принялись бесчисленные беды:
Полмесяца автобусы не едут,
И на Онеге мост снесло опять.
Случись вот что, хоть ляг да помирай.
Господь хранит, а долго ли до часа?..
Вздохнув, твержу своё, что по два класса
Теперь мы учим…
- - - - - - - -Вымирает край.
Лес вырубят – и вовсе не житьё…
Тут вспоминаем власти добрым словом,
Затем молчим, задумавшись. Сурово
Гремит посудой, наливая чай,
хозяйка, и, вернувшись вдруг к застолью,
так просто, как про будние дела,
без сожаленья и напрасной боли,
вдруг говорит: «Я стопок припасла.
А деньги тут. Хвораю в этом годе,
Почти восьмой десяток дожила.
Так чтобы знать: бельё лежит в комоде.
Ведь вам придётся хоронить меня.
Кому ещё? Вам вроде не чужая,
А наперёд не угадаешь дня».
И мы, ни словом ей не возражая,
Сидим, молчим, как ближняя родня…

***

Над дальним лесом вспыхнула звезда,
Как будто свечка, трепетной рукою
Зажжённая и поднятая ввысь.
За ней огни другие поднялись,
И небосвод, наполненный тоскою,
Склонился тихо к горестной земле,
Мятущейся меж взрывами и стоном.
И от свечи небесной там, во мгле,
Зажглись земные светом отражённым.
И сотни рук взметнули этот свет,
Молясь, любя и скорбно поминая
Всем сердцем тех, кого меж нами нет,
И отступила в дебри тьма ночная.

Русский свет

Ослепшие от снега фонари
Качаются, плывут, вот-вот исчезнут.
Им не дожить до утренней зари,
Бесцветной, запоздалой, бесполезной –
Зари, что не изменит ничего,
И серый день над Родиной продлится.
Падение её, как торжество,
Отметит пышным празднеством
- - - - - - - - столица.
С иванушек,
- - - - - - - - не помнящих родства,
С раскрашенных и развращённых
- - - - - - - - манек,
С петрушек,
- - - - - - - - коих жизнь для шутовства,
с илеюшек,
- - - - - - - - что всё с печи не встанут,
с залгавшихся и купленных
- - - - - - - -емель,
С добрынюшек,
- - - - - - - -пропивших меч в притоне,
какой же спрос?
- - - - - - - - Над Родиной метель,
И Русский Свет
- - - - - - - -качается и тонет…

Луг

И день, и ночь мне слышится упрёк,
Немой упрёк нескошенного луга.
Когда-то здесь вставал за стогом стог,
Теперь лишь травы клонятся друг к другу.
И стон, и шелест с самого утра,
Сулящий обернуться вестью чёрной.
Распродан лес, и шалые ветра
И Землю обещают вырвать с корнем,
Пустить её катиться – на распад,
Дробя в остывшем воздухе на крохи.
Закрыв глаза, я вижу, как летят
В ночной Вселенной капельки эпохи…
Что искорки от жаркой головни,
Рассыпаться готовой на частицы.

…Господь!
- - - - - - - -Хотя бы Землю сохрани,
Чтоб было где воробушку гнездиться.
Я немощна лугам своим помочь.
Мой алчный век перед косою ржавой
Едва ль отступит…
- - - - - - - - Но приходит ночь,
И в окна мне заглядывают травы.
…Как призрачны сухие стебельки! –
тревожные бессонные полоски.

…А за рекой сияют огоньки –
Ползут сплошною цепью лесовозки.

***

"В деревню, в глушь!" – Как будто в забытьё…
В Михайловском и в Норенской всё то же:
Холмы, стога, луга, века похожи,
Как будто время замерло твоё.
Всё так же манят поле и река,
И звёзды смотрят ясно и сурово.
Зачем крошить, пушить, крушить основы,
Когда качает ветки ивняка
Прохладный ветер, призрачна столица,
И ямбам не мешает суета?
Народ и здесь безмолвствует… - Тщета –
Досадный крест – "в Империи родиться…"
В провинцию! – Не жди – сошлют, а сам –
Подальше от парадов и фуршетов.
Пускай на миг, на час, на день, на лето –
В провинцию! – Но в лес, а не к морям,
Где "вольности былой" в помине нет,
Где волны, ветер, солнечные пляжи –
Всё стало средством купли и продажи,
И парус превратился в бренд иль бред
Рекламный, а торговля, как сестра,
Раскидывает сеть за нею следом.
«Ассолью» кличут ресторан с обедом,
Который наспех сделали вчера.
…Беги в тайгу! Пока ещё жива,
она не приведёт тебя к удушью.
А ты ворчишь, ты недоволен глушью,
И сочиняешь глупые слова...

Сон

Ни дымка, ни приметного знака,
Чтоб хоть где-то топилось жильё.
Лишь бредёт вдоль забора собака.
Я с тоскою смотрю на неё. –
Этот пёс, да пустынное небо,
Да чернеющий тополь вдали
Средь безмолвия белого снега
И оставленной нами земли…

Не воротишь ни время, ни силу.
Гаснет свет уходящего дня.
…А собака мне путь заступила
И враждебно глядит на меня.
Обойти бы её, да куда там! –
Пробивает внезапная дрожь:
На умершую нашу собаку
Этот пёс, как две капли, похож…

Но неласков: и лает, и злится –
Гонит прочь из деревни пустой,
Точно жизни и смерти граница
Тут проходит незримой чертой,
Словно сторож у страшного входа,
мне открытого здесь наяву.
Отступаю… До часа и года,
Что неведом, покуда живу.

Моя родная Устерьга

   Деревенька, где я живу, официально называется Степановская, но в народе её зовут Устерьгой, потому что стоит она в устье реки Чурьеги при слиянии с другой рекой – Кеной. Чурьега – студёная, родниковая, каменистая, по одному из вариантов в переводе с финского слово «Чурьега» означает «змеиная река». Змеи кое-где, действительно, водятся по её берегам. Река порожистая, пороги большей частью бурлят на месте прежних мельниц. Весной, когда реки только вскроются, один из первых радостных весенних звуков – шум Мельницы, так называют ближайший к нам порог, что находится где-то за полкилометра вверх по Чурьеге. Потом вода начинает прибывать, голос Мельницы стихает и проявляется снова лишь к концу мая - началу июня, когда вода спадёт.

А мельница поёт на всю округу,
Хотя вода не движется по кругу,
Хотя давно не ходят жернова
И возле брёвен проросла трава.
Обломки досок – ни стены, ни крыши.
…Но выдь на берег – и её услышишь.

   Это стихотворение написано мной лет двадцать назад, и ничего не изменилось с тех пор, кроме жизни человеческой…
   Чурьега летом густо зарастает кувшинками, её можно перебрести в нескольких местах, но совсем она не высыхает. Купаться в ней не очень приятно, вода ледяная, а дно то слизкое, илистое, то каменистое, в редких местах встречается песок, покрытый слоем ила. Тем не менее, племянники мои в детстве её обожали. Прибегал Димка, Сашка или Вовка, спускался к Чурьеге, стоял, замерев, а потом, возвратившись, жалобно канючил: «Ну, тёть, ну, пожалуйста, вилку дай!» «Сколько можно давать?» – вспыхивала я. Вилки, если и возвращались после всех приключений в дом, то были погнутыми или сломанными. «Ну, тёть, ну, ещё разок!» Не могла молодая тогда тётка устоять перед злодейскими – во весь беззубый рот – улыбками, выдавала требуемые вилки, а иногда сама шла смотреть, как идёт охота на «гаргаля», а иногда и на «щукаря».
   Бывает, купаешься в одиночку, и вдруг зашевелится под ногой камушек, и выскочит из-под него маленькая, тощенькая рыбка – «гаргалик». Или среди водорослей различишь стоящую неподвижно маленькую щучку. О мальках – «хиве» – и говорить нечего, постоянно толкутся стайками на отмели возле лавок, где берётся вода.
   Мальчишки, ловя «гаргалей», переворачивали камни, или выискивали щучек в траве. Раз – и вилка, вставленная в палку, бьёт как острога, чаще, конечно, мимо, в каменистое дно…
   В детстве мы любили купаться «у Печек» - так называется местечко на Чурьеге, где брали глину для ремонта печек. Глина белая, «лепкая», приятно в руки взять. А на другой стороне – песочек, целая коса. Но самое интересное для нас было то, что для того чтобы попасть туда, надо было переплыть реку. В этом месте она неширокая, но посередине глубоко – «яма». Когда только учишься плавать, огромная радость – реку переплыть, хоть и плыть-то всего несколько метров. Щенячий восторг усиливался от лежания на песочке на том берегу, и не замечалось, что вода тут очень студёная, точно колодезная…
   Научившись плавать в Чурьеге, можно было и на Кену перебираться. Кена тёплая, спокойная, более глубокая. По нашему берегу Чурьега бьёт, по тому – уже Кена. Заходишь в воду – холодно, доберёшься до середины реки, чувствуешь тёплую струю Кены. Соблазнятся корякинчане (жители Корякино, деревни на том берегу, центра совхозной усадьбы) видом песочка на берегу устерьгском, приплывут, да недолго покупаются: холодно покажется по сравнению с кенской водой.
   Зимой даже лёд на реках разного цвета, а в месте слияния эта разница очень заметна: светлый, чистый лёд чурьежский, жёлтоватый, более тёмный – кенский. Весной Кена и тает быстрее, с чурьежской стороны ещё большая и крепкая заберега стоит, а по тому берегу уже затемнело, засинело, да и промыло. Ледохода на Кене не бывает, лёд гниёт на месте. Через Чурьегу сначала проплывёт лёд с верховьев реки, потом, через несколько дней, цепью потянется лёд сверху, с Важи. Долго идёт, несколько часов, так что порой на лодке в это время не рискнёшь через реку плыть. Стоишь на берегу, глядишь, и сердцу радостно. Бабушка моя меня учила: «Видишь, что лёд с Важи несёт, пойди на берег, умойся той водушкой, здорова будешь весь год. И меня не будет, умывайся важской водой…»
   Люблю речной разлив, когда стираются берега, когда посреди привычного просторного луга остаются лишь редкие островки, точно клочки какого-то неведомого материка. Добираешься по возможности до самого дальнего островка, стоишь на нём, слушая ликующий голос воды, а иногда странную её немоту, внимаешь тревожным, будоражащим сердце крикам птиц, забываешься, не помнишь уже, кто ты, человек ли, остров ли, птица…Кажется, сейчас поднимется вода и поглотит тебя, и вернёшься в воду, и снова будешь частью её, как был когда-то. Бросаешь взгляд на нескончаемые волны перед тобой, и чувствуешь себя старее лежащего у ног мира…
   Люблю в сумерках стоять у реки, когда уже тебя не видит никто ни с какого берега. Стоять и слушать её лёгкое дыхание, временами сбиваемое сонным всплеском крупной рыбы, неясными дальними разговорами, набежавшим неведомо откуда ветерком. Смотреть, как гаснут последние розовато-жёлтые отблески заката, как спускается в ложбины густой белёсый туман. Протягиваю к нему руки, вхожу в него, растворяюсь в нём, холодею…
    Когда ноги совсем остынут от росы, очнусь, поднимусь в гору, пойду на свет окон моего дома. По крыльцу важно прогуливается большая лягушка. Она всегда здесь вечерами, видать, живёт неподалёку, а крыльцо служит ей чем-то вроде бульвара, чтоб совершать вечерний моцион…
   Как-то после дождя шла по дороге за деревней, и вдруг путь мне преградили малюсенькие лягушки. Они кишмя кишели под ногами, так что пришлось немного постоять, пока от пересохшей лужи они перебирались к маленькому болотцу. У каждого живого существа своя тропа и свой дом.
   Мой дом стоит на краю крошечной умирающей деревни. Когда-то, в моём детстве, здесь было многолюдно, как и во многих русских деревнях. Одних детей было столько, сколько сейчас во всей нашей Кенорецкой школе. Помню, даже перевоз через реку был для детей после школы. Сейчас некому возить, хоть по привычке то место называем «у Перевоза». Да и ездить-то почти некому.
   На зиму в деревне останется семь человек. А в начале двадцатого века были здесь и школа, и магазин, и часовня, и аптека. В тридцатые годы отдельный колхоз существовал – «Красный пахарь». Нынешней же зимой, выйдя поутру, рядом огонька не увижу…

Обсудить на форуме


Внимание! Администрируется.
Сообщения будут удалены в случае, использования одним посетителем нескольких имен,
Запрещается(!) использовать нецензурную брань и оскорблять участников дискуссии.


Ноябрь, 2012

X