Иосиф Скарбовский Кармиэль Израиль

Иосиф Скарбовский – член Союза украинских писателей Федерации писателей Израиля, член Российского Межрегионального Союза писателей, действительный член Академии Российской словесности и изящных искусств имени Г.Р.Державина, профессор Академии, почётный член Казахстанской Академии поэзии, кавалер ордена «Польза,Честь и Слава» 1 степени, лауреат медалей: Генриха Гейне, Фридриха Шиллера, Ф.М.Достоевского, Золотой медали председателя исполкома МСПС Ю.В.Бондарева «За заслуги в культуре и искусстве» и Почётной грамоты МСПС, призёр поэтического турнира «Всенародная поэзия России», автор восьми поэтических сборников, Председатель Хэсэда «Каланит».

Из книг Иосифа Скарбовского

& Снимаю вето на любовь2012
& Нашу память хранит каланит2011

День Печали и Победы

На Красной площади парад.
По телевизору под марши
шагают тысячи солдат.
Смотрю им вслед – боец постарше.

Расчёт парадный в унисон
под такт брусчатку лихо рубит.
Всплывает в памяти, как сон:
моих друзей бомбёжка губит.

Был тот же такт: разрыв и вой.
Лежали в поле только трупы.
Я из полка один живой...
Но не о том играют трубы,

и не о том твердит Главком,
молчит из скромности ведущий.
Сколь положили под Днепром
и под Москвою – самых лучших?

Сколь полегло за Сталинград
и в ленинградской мясорубке?
На Красной площади парад.
Счёт убиенным очень крупный.

Победный помню месяц май –
фронтовиков тогда качали...
– Однополчанин, наливай,
помянем павших, в день Печали!..

Из окружения

Украина. Умань. Лето.
Бомб разрывы. Грохот. Звон.
На полях крушенье света –
погибает Южный фронт.

Связи нет . Приказов – тоже.
Слишком мал боезапас.
Дни с кромешным адом схожи.
Тают силы каждый час.

Сверху « рама». Самолёты
землю яростно бомбят.
За один заход от роты
остаётся пять ребят.

Ищет выход каждый третий.
В ночь уходят наугад
на прорыв, навстречу смерти...
И повсюду жуткий смрад.

С гимнастёрки сняв петлицы,
срезав «кубари» тайком,
меж колосьями пшеницы
знамя спрятали с древком.

Враг кольцо сжимает туже,
все дороги – на замок.
От жары засохли лужи.
В горле жажды встал комок.

Кто-то чистил штык винтовки,
а патроны – в автомат,
не стесняясь обстановки,
заряжал под русский мат.

Кто-то спал перед прорывом,
набираясь свежих сил.
Самолёт гудел с надрывом,
словно спящих сторожил.

Слив горючее из танков,
дозаправив только два,
фронта Южного остатки
шли в атаку на врага.

«Сорок пятая», голубка, *
пробивала коридор,
и в кровавой мясорубке
не один убит комкор.

Перелесками, полями
на восток пошли к своим
с тяжелейшими боями
через кровь, огонь и дым.

Украина. Умань. Лето.
Уничтожен Южный фронт.
И накрыл крушенье света,
словно саван, горизонт…

Моя Победа

Июньской ночью на границе
в дозор над Бугом не ходил
и взрывов жуткие зарницы
не видел – Бог меня хранил.

Не отступал, друзей теряя,
и не тонул у переправ.
Смертями вёрсты отмеряя,
не я убит был среди трав.

Не мёрз в окопах под Москвою
и Ельню брал, увы, не я.
Не погибал со всем конвоем
в морях полярных от огня.

Нет, не горел в сраженье Курском
и круч днепровских не видал.
Я в детских играх был за «русских»:
фальцетом клич «ура» кричал.

Не я в Рейхстаг прорвался первым
и флаг страны не водружал,
но вкус Победы знал, наверно,
со всеми вместе ликовал.

Был малышом, но память держит,
как в той войне страдал и я.
И маяком сквозь годы брезжит
Победа та и для меня.

Сгорали свечи с двух сторон…

27 января 1944 года была снята блокада Ленинграда.
В течение почти 900 дней жизнь человека была сравнима со свечой, одновременно подожженной с двух сторон. Голод и холод стали основными причинами трагической гибели сотен тысяч жителей города.


Я вновь к тебе приехал,
- - - - - - - Ленинград.
Спешу на Пискарёвку
- - - - - - -первым делом.
В могилах братских
- - - - - - -близкие лежат:
их саваном зима
- - - - - - -укрыла белым.

Над стелою печально
- - - - - - -встала Мать,
устав считать
- - - - - - -погибших ленинградцев.
Лежащих здесь сегодня
- - - - - - -не назвать:
фамилий не осталось
- - - - - - -даже святцах.

Но я-то знаю точно:
- - - - - - -где-то здесь
родители, сестра,
- - - - - - -братишка, дядя.
У их могил шумит
- - - - - - -скорбящий лес...
Следы войны повсюду
- - - - - - -в Ленинграде.

Я вижу снова: тенью
- - - - - - -на снегу
стою за пайкой хлеба
- - - - - - -стограммовой.
Вмерзаю в лёд Невы
- - - - - - -на берегу
воды набрав, под
- - - - - - -толщею метровой.

Голодный, я мечтаю
- - - - - - -о еде:
мне б хлебушка,
- - - - - - -хоть чёрного,
- - - - - - - - -и больше.
Безжалостно
- - - - - - -мороз казнит
- - - - - - - - -везде...
Бывает ли судьба
- - - - - - -страшней и горше ?

Сгорают свечи быстро
- - - - - - -с двух сторон.
И так же быстро гаснет
- - - - - - - жизни пламя.
Подобие печальных
- - - - - - -похорон:
везут умерших -
- - - - - - -полутрупы сами.

Дороже жизни
- - - - - - -хлеб я берегу:
сто двадцать граммов –
- - - - - - -крохотный кусочек.
Он спас меня.
И я писать могу
- - - - - - -за всех погибших эти
- - - - - - - - -тридцать
- - - - - - - - - - -строчек.

Пропавший без вести

До сих пор мы ничего не знаем о 7 миллионах
солдат, пропавших без вести.


С войны не пришедший приснился мне брат.
Помню, каким был на стареньком снимке:
с другом своим у вагонов в обнимку…
Он значится в списках пропавших солдат.

Мне говорил он во сне без умолку.
Похожим на исповедь был монолог:
– Хотел я вернуться живым, но не смог…
Нас не найти, как в соломе иголку.

***

– Не ищите меня. Бесполезное дело.
Сколько вёсен прошло, сколько зим пролетело!
Знаю, мама моя, не дождавшись, угасла…
Не пришел я с войны. Знать, молилась напрасно.

Не моя в том вина. Нас бросали в прорывы
окружений , котлов… Мы остались в архивах.
В пекле ада легли на полях миллионы…
Безымянные мы. Нет уже медальонов.

Не доехав до фронта, попал под бомбёжку
мой товарищ и друг Евстигнеев Серёжка.
Не копая могил, всех сложили в воронку
и присыпали сверху травой и соломкой.

Лишь пробитая каска – взамен обелиска.
У начштаба полка в суете – не до списков.
Немцев новый налёт – пополнения группы,
не сумев отомстить, умирали так глупо.

Мне, считай, повезло: я дошел до Берлина.
Напрягалась Отчизна стальною пружиной…
В день последний войны я погиб у Рейхстага –
вместе с танком сгорел от Победы вполшага.

Я не слышал салюта. Победное знамя
видеть тоже не мог – дожирало нас пламя.
А потом кто-то в остов сгоревшего танка
забрался и вынес на площадь останки.

Не ищите Солдат. Мы, конечно же, были
и врага ненавистного яростно били.
Наш последний приют прячут сочные травы,
чтоб не видели слёз, ни наград и ни славы.

Нас накрыла война неожиданно рано,
словно штормом отправив на дно океана.
Лётчик сам с высоты себе делал могилу,
но узнать, где она, это вам не по силам.

Кто - то принял свинец под завязку в окопе,
и могилы погибших есть всюду в Европе:
шли с боями на Запад – не в гости к врагу.
Перед нами Россия и ныне в долгу.

Не ищите меня. Бесполезное дело.
Сколько вёсен прошло, сколько зим пролетело!
Был бы жив, в честь солдат я б поставил часовни…
Заклинаю. Живи. Не забудь. Вечно помни…

Драп «нах Остен»

Судьба Москвы в 41г. решилась в октябре, когда немцы могли взять город. 16 октября 1941 года стал днем позора. Это был день, когда власть, думая только о своем спасении, практически бросила город на произвол судьбы.

Четвёртый месяц катится война,
громя заслоны русские жестоко.
Под танками врага горит страна –
им до Москвы совсем уж недалёко.

Защитники сгорают каждый час
на подступах к столице величавой.
А у вождей пыл мстителей угас –
решили сдать все символы державы.

Наметили из города отход,
направив учреждения в Самару.
И бросился уволенный народ
прихватывать всё то, что было даром.

Громили магазины и ларьки.
Бежала в Горький важная элита.
И меньшие бежали вожаки,
воры и спекулянты, и бандиты.

Такой позор Москва перенесла,
скатившись в одночасье к преисподней.
А ополченцев армия легла,
свой подвиг, совершая благородный.

Не зря в народе часто говорят,
что рыбы с головы гниют и пахнут.
И власть в те дни испачкала наряд,
да так, что москвичам осталось ахнуть.

Из ступора столицу вывел вождь,
оставшийся в Кремле, и маршал Жуков…
А драп элиты смыл кровавый дождь
ценой Победы в миллионы трупов.

Одноклассники

Не часто, но зовёт душа в тот край,
в котором растворилось наше детство.
И дом отца, похожий на сарай,
казался замком чудным королевства.

У рыцарей дворовых вместо шпаг
обструганные веточки берёзы.
В трусах семейных, но советский флаг
и схватки удалые в детских грёзах.

За благосклонность девочек-принцесс
мы бились с пацанами на турнирах.
И гордо перед взглядами невест
носили фонари, как сувениры.

Всё было с нами будто бы вчера.
А многим уж под семьдесят и больше.
Давно забылась детская игра
Том памяти становится всё тоньше

Из книжки выбираю телефон.
Звоню подруге школьной на квартиру.
Меня встречает множество икон
и бабушка... последнего визиря.

Едва заметен след её красы.
Исчезла тень былого превосходства,
и стрижка вместо девичьей косы,
но стойкие манеры благородства.

Напомнил ей о дружбе и любви,
когда-то промелькнувшей между нами.
Бесслёзно попрощались у двери,
последние из класса могикане.
Комиссар Фомин был расстрелян фашистами в крепости у Холмских ворот. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 3 января 1957 года Ефим Моисеевич Фомин награжден орденом Ленина посмертно.

Геройская оборона

Тревожно на границе. Духота.
Туман над Бугом торопливо таял.
Небесные разверзлись вдруг врата:
закрыла небо самолётов стая.

Моторов гул прижал людей к земле.
Душа от неизвестности дрожала.
Звенел стакан в казарме на столе.
Густая пыль на трупы оседала.

Попали бомбы в крепость, в арсенал.
Казармы разносило на кусочки.
В разбитом штабе командир стонал.
Лизал огонь с приказами листочки.

Жнёт бог войны кровавую страду:
завалы выжигают огнемёты,
но прежде чем сгореть в таком аду,
десяток огрызается из роты.

В последний бой идёт всего один.
Хватает сил под выстрелы подняться.
С гранатой встал защитник-исполин,
чтоб в камне навсегда живым остаться.

Геройской обороны – комиссар
под Холмскими воротами расстрелян...
Без почестей, без пения фанфар
до самой смерти Родине был верен.

Солдатам Победы

Гремит оркестр трубами фанфар,
и майский день по-праздничному яркий.
«Штурмуют» ветераны тротуар,
неся осколки вражеских «подарков.»

А каждый шаг – победа над собой,
над болью, что под сердцем затаилась.
Сквозь время виден свой последний бой –
отметина на теле сохранилась.

. Уже уходит жизнь, и года
слились в ряды сплошных преодолений,
но, помнится, сдавали города
в итоге непродуманных решений.

Познавшие семь адовых кругов,
сгорали в пекле армии резерва.
Не там Верховный выкосил «врагов»...
Расплатой был – кровавый сорок первый.

Учились воевать в сорок втором,
но перелом пришел лишь в сорок третьем.
В той битве, что под Курском и Орлом,
вы подвигом своим вошли в бессмертье.

С боями продвигались до границ,
за шагом шаг, друзей своих теряли.
Спасая красоту чужих столиц,
их памятники грудью заслоняли.

Мечтали выжить «всем смертям назло»
и босиком по травам непримятым
с войны вернуться к матери в село...
И, наконец, – Победа в сорок пятом!

Раскрасит небо праздничный салют
в честь вас и тех, что гибли молодыми.
Но, может быть, весной они взойдут
по всей земле цветами полевыми.

Спасибо вам, что, смерти вопреки,
остались живы в этой круговерти.
Те годы были очень нелегки...
Мы помним Ваши подвиги, поверьте!
Апрель 2012

Кадры памяти

8 августа 2012 года в амфитеатроне города Кармиэль(Израиль), в рамках международного фестиваля танцев выступил Кубанский казачий хор.

Плясал и пел казачий хор,
напомнив снова о России.
Далёкой Родины простор
рождался в звуках, с новой силой
будил тоску. И отчий дом
возник на памяти так зримо...
Ведь Русь была моим гнездом
рожденья факт неоспоримый.
Во снах приходят много раз
тайга Саянская без края
и гладь Байкала, и баркас,
стрижей пикирующих стая.
Луга меж рек с ковром цветов
и глаз ласкающее поле,
горбы заснеженных хребтов,
багульник росший возле школы.
Зимою горки у реки,
и лёд, просверленный под лунки...
Улов ничтожный, рыбаки...
На стёклах - инея рисунки.
Душа ещё блуждает там,
в просторах матушки России.
Согрел очаг другой вигвам
огнём любви неугасимой.

В душе две Родины храню

Стоит морозв Монголии.
В Израиле – жара.
У нас цветёт магнолия.
Пришла её пора.

В соцветьях бело–розовых
красавица стоит.
На веточках берёзовых, –
там снег ещё лежит.

У нас цветёт акация,
цветы растут кругом.
А там, как аппликация,–
рябина под шатром.

Байкал во льды закованный
смиренно ждёт весны.
Здесь солнцем избалованы –
седеют валуны.

Сугробы не растаяли,
лыжня ещё свежа.
К нам птицы в гости стаями
со всех краёв спешат.

Ещё мороз в Монголии.
В Израиле – тепло.
У нас цветёт магнолия.
Зерно в полях взошло.

22 июня

Ах! Эта ночь… Короткая, как жизнь...
К земле все звёзды опустились ближе.
Луна с небес посматривает вниз,
а на границе всё тревогой дышит.

Дозор не спит, укрывшись под кустом.
В воде заснула лунная дорожка.
Вдруг, тишину ударили хлыстом –
война ворвалась к нам через окошко.

Стальных драконов стая на восток
плыла бомбить притихшие селенья.
И мирный сон под взрывами истёк,
а с ним и жизни жуткие мгновенья.

Гудело небо. Страх прижал к земле
живых и мёртвых, заживо сгоревших
детишек, словно птенчиков в дупле,
и стариков, от горя почерневших.

Разрывы рвут заставу на куски,
ведь каземат от бомбы беззащитен.
От тел повсюду свежие клочки…
В дыму пожарищ день почти не виден.

В развалинах затих смертельный бой.
Тела убитых сотнями повсюду.
Немногих русских в плен ведут гурьбой…
Тот первый день войны я не забуду.

Из памяти не вычеркнуть года
от той поры до праздника Победы,
и реки крови, что текли тогда,
по коже взбунтовавшейся планеты.

Сохраним русский язык

Что русского осталось ныне в нас?
Немного черт: пристрастие к бутылке,
желание чего-нибудь украсть,
прикрыв пороки наглою ухмылкой.

Остался в разговоре русский мат.
На сленге блатарей глаголим речи.
В ходу у нас из древности субстрат,
в котором мы завязли аж по плечи.

По улицам российских городов
висит реклама. Сплошь на иностранном.
Неужто не находим русских слов?
По меньшей мере – это как-то странно.

Достоинство на деньги разменяв,
забыли важный кодекс благородства
и, совести остатки растеряв,
коверкаем язык свой до уродства.

Где гордость самобытная славян?
Ужели в прошлом ранг интеллигента?
Готовы, к счастью, много россиян
за званием податься в претенденты.

Ещё не умирает наш язык.
Пора сберечь всё то, что нам досталось.
Он наше знамя, совесть, вера, штык
и в бой зовёт за то, что русским звалось.

Мой долг служить ему

Я вам дарю, друзья, не фолиант,
а скромный труд далёкого поэта.
Быть может, здесь рассыпан мой талант,
как звёздочки на небе в час рассвета.

Вуаль тумана скроет на заре
Поэзию, наполненную смыслом.
Я рад Вам почитать на суаре –
пусть радуга нас свяжет коромыслом.

На полотне открывшихся страниц
слова застыли ратью перед сечей.
Возможно ль отыскать средь сотен лиц
знакомых общих в сумерках под вечер?

Пусть душу не затронет каждый стих
и не поставит сложные вопросы.
Я книгой этой главного достиг:
в поэзию вошел через торосы.

Зазнайства не приклеится ярлык.
Я искренен и честен перед Вами.
Велик и сложен русский наш язык –
любовь к нему я выразил делами.
30 сентября 2011г.

Батюшка Байкал

Живу вдали. Тоскуя о былом,
о юности прошедшей безвозвратно,
во снах вхожу я в рубленый наш дом…
И в отпуск прилетаю многократно.

Под крыльями – российская земля.
Внизу Байкал, святой и непорочный.
Наполненный сосуд из хрусталя,
но кубок-то, увы, совсем непрочный.

В кострищах берег. С мусором песок.
На сотни вёрст – одна большая свалка.
Мы будущему целимся в висок.
Неужто нам детей своих не жалко?

Шагаю к устью маленькой реки,
а в ней машины моют басурманы…
Ну что же вы творите, земляки?
Родной Байкал нуждается в охране.

И вред ему совсем не по нутру.
Он просит снисхожденья и защиты,
бросая вал за валом поутру,
не достучавшись к разуму элиты.

Единственный колодец на Земле.
Мы в зной придём к нему воды напиться.
Не жгут дома, чтоб греть себя в золе.
В колодцы не плюют, чтоб отрезвиться.

Прощание с Байкалом – тяжкий труд.
Влечёт к нему опять, пока мы живы.
Тупая боль разламывает грудь,
и я молюсь в неистовом порыве.

Спасайте, люди, то, что нам дано.
Не варвары же мы, на самом деле!
Байкал нас поит щедро и давно,
но мы ему порядком надоели.

Шаманский камень вдруг отбросит он
и вслед за Ангарой сбежит на Север,
оставив нам безжизненный каньон…
Не будет птиц, ни омуля , ни зверя.

Спасайте, люди, батюшку Байкал…

Липицкая битва

Битва на реке Липица, близ Юрьева-Польского –
самая страшная в истории средневековой Руси сеча между русскими и русскими


Прошла Россия лихо смут
и ужас войн Средневековья.
Но в памяти людской живут
обильно смоченные кровью
жестоких нравов времена .
Убийств и распрей вероломных,
князей великих имена,
в междуусобицах разгромных.

На брата брат точил топор,
сойдясь в бою на поле брани.
Но издавна и до сих пор
не примиряются славяне.
Опять остра борьба за власть –
к войне готовятся в столице.
Сынам всё отдал старый князь,
но княжичам не разделиться.

Один Ростов иметь хотел.
Другой во Пскове жаждал княжить
и жизнью ратников вертел,
невинных к битве будоража.
Дружины с Авдовой горы
и с Юрьевой идут навстречу.
Блестят на солнце топоры…
Тревожно время перед сечей.

В какой-то миг взорвался рёв:
на русских русские бежали.
Лилась рекою русских кровь,
и трупы русичей лежали.
Убитым было несть числа
во имя призрачной победы…
Всё так же Липица текла,
крови потоками изведав.

Увы! Не учит русских рок.
Уже бывали прецеденты.
Нажать всегда легко курок,
пускай не князю – президенту.
Назвать врагами москалей
с трибун высоких на Майдане.
И жизни яркие людей
скосить готовы вновь славяне.

До власти рвётся новый князь.
Скорей! Вперёд! А что же люди?
Он их костьми уложит в грязь
и в тот же день о них забудет.
Святой Славутич будет течь
по Украине величаво.
Под Запорожьем снова сечь
взметнётся заревом кровавым.

Спросил ли кто-нибудь меня,
что я ценю всего дороже:
– Как все, боюсь того огня,
который всех нас уничтожит.
Народ с днепровских берегов
и с берегов великой Волги –
нам жить не в качестве врагов.
Славяне мы – не злые волки.

Давно пора бы дать совет
вождям, играющим со властью:
– Для нас пути другого нет,
как жить без войн во имя счастья.
И крикнем мы с Уральских гор
своим собратьям в Украине:
– Пусть никогда войны топор
друг против друга не поднимем!

По России

Плавно состав отошел от перрона.
На стрелки смотрю, прислонившись к окну.
Быстро вокзал побежал от вагона,
а я еду в гости в другую страну.

Вот замелькали поля, перелески.
Убогие сёла не красят пейзаж.
Рыба рисует на озере всплески...
Глубинки российской – родной антураж.

Травы косить бы степными лугами.
На сотнях гектаров выращивать рожь.
Я б эту землю измерил шагами:
пшеницу посеешь, то хлеб и пожнёшь.

Ехал я сутки по этим просторам.
Казалось мне: клады лежат на земле.
Плакал душой. А вдали перед взором
пьяный хозяин качался в седле.

Таможня

Вот он, край земли российской.
На границе встал дозор.
Я проделал путь неблизкий,
чтоб расширить кругозор.

Посмотреть страну другую.
С ней сравнить родной Алтай.
Не на фото, а вживую
видеть хочется Китай.

Император мне не нужен:
он такой же, как генсек,
и стране огромной служит,
как обычный человек.

Мне б пройтись стеной китайской,
побродить немного днём,
во дворец войти с опаской
тихо, мирно и с добром.

Заглянуть в гарем немалый,
женщин всех пересчитать.
Император – мощный малый,
если может всех ласкать.

Мне такое – не под силу.
Красота ласкает глаз.
Не до жиру, быть бы живу.
Обойдёмся и без ласк.

Размечтался на таможне,
а у них рентген в глазах ...
Через пять часов: «Вам можно», –
пограничник вдруг сказал.

В паспорт шлёпнули печати
и за что-то взяли сбор.
Я успел заметить, кстати,
покосившийся забор.

Поклонимся погибшим на ЧАЭС

(25-летию Чернобыльской аварии)

Всё сделали, как раньше, на авось.
Защиту отключили по привычке.
В реакторе с водой кипела злость,
и он рванул на мелкие частички.

Горели стержни, плавился бетон.
Иод и цезий ввысь взметнулись пылью.
И разносило ветром жуткий фон,
который стал для многих страшной былью.

Молчали те, кто должен был сказать
всю правду о случившемся несчастье.
Парад, конечно,важно показать...
И власти принимали в нём участье.

Но, славя наше мудрое ЦК,
глотали люди радионуклиды...
Чернобыль не забудут облака,
забыть не смогут парни – инвалиды.

И в этот раз, как раньше, на авось,
солдат бросали в пекло на минуты,
чтоб собирать графитовый разброс,
аварии смертельной атрибуты.

А вертолёты, будто мошкара,
бросали смесь в реактор,словно бомбы.
В сердцах у ликвидаторов жара
спекала кровяные пробки - тромбы.

Спасибо им, что встали на борьбу,
как на войне, на «ДЗОТ*» упав телами.
Спасли народам горькую судьбу...
Поклонимся же им сегодня с Вами..
. *–ДЗОТ–долговременная заградительная огнвая точка

Тоска по Енисею

Стою у речвокзала. Енисей
на север мчится, мышцами играя.
Над площадью десятки голубей,
фигуры пилотажа выполняя,
воркуют беспрерывно меж собой.
Гуляют по перилам осторожно
и на мосту любуются рекой,
о странствиях мечтая безнадёжно.

Спускаюсь по ступеням на причал…
Стоял здесь раньше старый дебаркадер. *
Безжалостно, как мальчика, качал
волною невысокой мощный катер.
Я уходил отсюда много раз
туда, где ночь бела после заката.
Большое судно, словно грушу, тряс
порог, бурлящий зло на перекатах.

На Стрелке*– устье чистой Ангары.
С любимым встреча. Страстное объятье.
Отдельно продолжают до поры
бок о бок течь, в одно влезая платье.
Высокий берег справа, как стена,
а слева ширь сибирская гуляет.
Живут вдоль рек тунгусов племена,
а Енисей их всех объединяет.

Великая российская река…
Подобных не найдётся на планете.
Она, как мать родная речника,
и к ней все возвращаются, как дети,–
увидеть вновь причалы городов,
в которых наша юность пролетела.
С десяток новых протоптать следов –
душа тоской ещё не отболела.

В последний отправляюсь ныне рейс.
Красавец-теплоход отдал швартовый.
Поплыл назад новейших строек лес,
взмахнул вдогон стрелою кран портовый.
Вот бакен фонарём качнул мне вслед.
Буксир просемафорил курсом встречным.
Груз памяти проплывших мимо лет
вернул меня на этот плёс извечный.
*дебаркадер - плавучая пристань
*Стрелка- поселок у места впадения Ангары в Енисей

Бардак

Всюду волки ищут жертвы,
нападают из засад.
И вожак крадётся первым
серой тенью в снегопад.

Где-то рядом, на опушке,
пара стареньких кошар.
На краю у деревушки
зимний выгон для отар.

Спит чабан в своей избушке.
Спит собака в конуре.
Не поёт в часах кукушка,
спит за дверцами в норе.

Чует стая запах хлева
и ещё живых овчин.
Волк овцу хватает слева:
он над нею властелин.

Брызжет кровь в её подружек.
Жалко им, но все молчат.
По кошаре в страхе кружат,
даже, может быть, дрожат.

Где охрана, их защита?
Где безрогий, но баран?
Почему не бьёт копытом?
На шашлык начальству сдан.

Всё давным-давно пропито,
не кошара, а сарай.
И калитка не закрыта –
заходи и выбирай.

Хочешь ярку иль ягнёнка,
хочешь пару или пять?
Заметёт следы позёмка –
на волков легко списать.

Всю Россию растащила
волчья стая с вожаком.
Не хозяева – дебилы,
их под зад бы сапогом.

Солдаты, снова встаньте в строй

Отечество в опасности, друзья!
Чума ползёт, грозя из подворотен.
Дружины собирают вновь «князья»,
а наш народ всё так же беззаботен.

Бандитский шабаш возле стен Кремля.
Молодчики не в меру разыгрались.
В слезах и стонах корчилась земля,
когда с подобной бандой разбирались.

Мне помнится: вой бомб и пули свист,
плач матерей, над каждой «похоронкой».
В мороз суровый избы жег фашист
и не щадил ни взрослых, ни ребёнка.

Нет, не забыть казнённых партизан,
рёв танка, разрушающего хату...
И я тогда, советский мальчуган,
бросал врагам на головы гранаты.

Потомки не добитых в ту войну
решили проиграться с нами снова.
А власть молчит, как будто бы страну
отдать на откуп свастике готова.

И я прошу: солдаты, встаньте в строй.
Откиньте с красной звёздочкой надгробья.
Вернитесь из могил скорей домой.
Добейте вновь фашистские отродья.

«Груз-200»

Во время афганской войны рейс ИЛ-76 называли «Чёрный тюльпан».
Он перевозил в Союз убитых советских солдат – «Груз-200».


В санбате лежал не живой и не мёртвый.
Борт «Тюльпана» в Союз улетел без меня.
Как загнанный в угол и к стенке припёртый,
еженощно я снова мишень для огня.
Кундуз, Бадахшан, перевал на Саланге,
Саманган и Кабул, Кандагар и Фарах –
военные будни и «духи» на фланге,
засады в ущельях, в суровых горах.
Там камни стреляли и снизу, и сверху,
и «Стингер» врезался «вертушке» под брюхо.
Валилась машина, как раненый беркут,
падая в землю печально и глухо.
Я выжил случайно. Прострелен навылет.
На спинах ребята несли после боя...
«Груз-200» в коробке запаянной сгинет,
а мне повезло. Значит жить ещё стоит.
Я всё же вернулся живым , а не мёртвым.
Живу за мальчишек, погибших на взлёте.
«Чёрный тюльпан» – люди высшего сорта.
«Груз-200» – Вы в памяти нашей живёте.

Любимой

Воркуют голуби на крыше.
Щебечут птицы меж собой.
А я надеюсь, ты услышишь
в душе поющей голос мой.

И в этом воздухе весеннем
разлит цветочный аромат.
Как хорошо, что в мире бренном
опять расцвёл душистый сад!

Сердца оттаивают снова
Как пульс, стучит ещё капель
К земле летит, сорвав засовы,
лишь лепестковая метель.

Я упаду к тебе на плечи
соцветьем с кроны миндаля.
Жизнь коротка, а мир– он – вечен …
Вновь на исходе февраля

придёт весна. За нею – лето.
За ними – осень и зима
С любви опять сниму я вето,
когда придёшь ко мне сама.

И ты дыханием горячим
пытаться будешь оживить,
от страсти искренней не прячась,
должна мне душу излечить.

Воркуют голуби на крыше.
Щебечут птицы меж собой.
Ты снова с радостью услышишь
в душе поющей голос мой.
2 марта 2013

Ностальгия

На огромном теплоходе
и по ласковой волне
я плыву, согласно моде,
посмотреть в чужой стране

пальмы, что упёрлись в небо,
и в жару бросают тень.
Там, где быль живёт и небыль,
но не встретится сирень,

Где песок на пляжах белый
и растёт на крышах сад,
Виноград висит неспелый,
но берёзки не стоят.

Не увидишь там каштаны,
полу-сгнивших старых крыш,
ни совхозные баштаны,
ни над речкою камыш,

Ни огромные сугробы,
Ни вдоль улиц санный след.
Под соломой «небоскрёбы»
дымом греют белый свет.

Ни околиц, где гармони
собирают пары в круг,
Как в ночном пасутся кони
и пугают ржаньем луг.

Это всё моя Отчизна -
С детства в плоть вошла и в кровь.
Заграница живописна,
но прописана любовь

навсегда в краю таёжном.
С домом связь не разорвать .
За рубеж поехать можно,
только чтоб погостевать
12 июня 2013

Обсудить на форуме


Внимание! Администрируется.
Сообщения будут удалены в случае, использования одним посетителем нескольких имен,
Запрещается(!) использовать нецензурную брань и оскорблять участников дискуссии.


Матр, 2013

X