Виктор Петров (г. Ростов-на-Дону)

***

Истерзанные горем
спешат к закату дни.
Седлай коня, Егорий,
спаси и сохрани!

Высоко стяг подъемля,
летишь за окоём:
дробят копыта землю,
и враг пронзён копьём.

Победоносец грозный,
Егорий, гой еси!
Князья, доколе розно
жить будем на Руси?

***

…спешились белые конники
и седлают в Париже авто.
Зря молебствие перед иконами –
обратилась Россия в ничто!
Разрывает виски это слово
и печалит, и жить не даёт,
а ночные такси, точно совы,
совершают усталый полёт.
Бередят воспалённые фары
жизнь чужую, что нам суждена:
слишком сильными были удары –
оборвалась цыганка-струна.
Мы без родины, русские, жалки!
Старый крест, молодая звезда…
И уже не такси – катафалки
Заскользят по-над Сеной… Куда?
Тень протянется из-за кордона,
Это он, прокажённый казак,
и скитаться ему возле Дона,
вроде места не сыщет никак.

КИТЕЖ

Я ветром по свету гоним,
и слышен поруганный гимн,

как звон колокольный на дне –
град Китеж, мой Китеж во мне!

Сказал победитель: «Восславь…»
Я славил не сон, славил явь,

и звёздному верил огню,
и мир весь держал за родню.

Отец-победитель, звезда,
казалось, отец – навсегда…

А в небе не стало его,
и нет на земле ничего.

Я слёзы стираю с лица,
зову себя сыном конца.

Мне жить остаётся в бреду,
победу сменив на беду.

Не страшно, что нежить… Страшна
та музыка скорби со дна.

Я встану при гимне – мечту
минутой молчанья почту.

Где Китеж?.. Таит белый свет
во мне ли суровый ответ?

***

Острые звёзды Кремля
ранили русского зверя,
и задрожала земля,
веря Христу и не веря.
Лучше страдать на кресте,
а не поддаться расколу:
тянется крест к высоте,
прочее клонится долу!
Я загадаю орла –
выпадет решка, решётка…
Вохра заломит крыла,
сплюнет: "Желаешь ещё так?"
Родиной звать не могу
лобное место для неба:
кровь запеклась на снегу
после Бориса и Глеба.
Это чужому закат
вроде бы красные розы –
мат вопиет, перемат
с ласками лагерной розги.

Эх, без креста – да в Сибирь!
Там ли острожную муку
вылечит чёрный чифирь
тягой к сердец перестуку?

АНГАРСКАЯ ДЕРЕВНЯ

В.Распутину

Баню растопили по-белому,
жизнь крутнулась наоборот…
Баба сердобольная беглому
ставила еду у ворот.

Ох, и веник, розги берёзовые –
разве нужен мне рай иной?
Споры с мужиками серьёзные
после копанки ледяной.

Пить не пьём, а чинно чаёвничаем,
может, рядышком дух святой.
Скажут: "Мы живём ничего ещё,
любим париться, золотой.

Что ж теперь народ искалечился,
злющий, точно осиный рой?"
…Подорожниковой жалельщицей
стань, деревня за Ангарой!

Если что-нибудь и осталось
у людей ещё от людей,
это деревенская жалость –
устыдись её, лиходей.

ХАДЖ

Я хаджж совершал в дагестанских горах,
где Пушкина лик обращён к небесам.
Прости богохульство такое, Аллах!
Да разве поэтом ты не был и сам?

Медина и Мекка – святые места.
А здесь журавлиная музыка сфер
во мне ль не опять воскрешает Христа?..
Была бы лишь вера – любая из вер!

И я мусульманином стану, клянусь,
пленённый очами горянки одной,
пускай только слово начальное – "Русь" –
курлыканье птиц разнесёт надо мной.

Упала, разбилась звезда на плато,
коснулся бумаги таинственный свет…
Прости же поэта, Всевышний, за то,
что прочей бумаги не знает поэт.

Я грезил вершиной гунибской скалы,
но твой муэдзин разбудил на заре,
и еду на север от Махачкалы –
стихами обёрнут лаваш в сумаре.

Я хлеб разделю… А стихи? Что стихи!
Слагает их Каспий талантливей всех:
омоет волна, и простятся грехи,
но всё же один не отмолится грех.

Кому рассказать – не поверит никто,
а верят строке, где и правды-то нет.
Темнеет в окне моя ночь, как плато –
так рви же бумагу на клочья, поэт!

Железная сцепка летит напролом,
бросаюсь к проёму и ветру кричу:
нет лучше стихов, чем намаз и псалом!
И бьёт меня ветер, как друг, по плечу.

ПОЕЗД

Поезд шёл в ночную пору
расписанию вдогон,
и вольготно было вору
спящий обирать вагон.

Вор в законе издалёка,
не улыбка, а оскал,
чёрный глаз, гортанный клёкот –
души русские искал.

И, куражась, для почина
сунул нож проводнику,
пусть заткнётся дурачина,
служка жёлтому флажку.

Заградил дорогу тельник –
только что он мог спьяна? –
и скользил по лицам тенью
тот залётный сатана.

Облапошил молодуху,
не перечил инвалид…
К моему приникнул уху:
– Что, мужик, душа болит?

А душа и впрямь болела
так болела – невтерпёж,
впору вырваться из тела
да и броситься под нож.

Душу клятую и битую
как таскать не надоест? –
и ворюга хвать в открытую
мой нательный медный крест.

Непробудный сон России
ехал с нами, нами был,
а вокруг леса, трясины,
мрак и морок, глум, распыл…

Поезд темень рвал, стеная,
и являлась неспроста
Родина, как неродная,
хоть и русские места.

Ирод сгинул. Слава богу,
не заметил пацана,
что не вчуже знал дорогу
и очнулся ото сна.

Будь ты проклят, чёртов потрох,
ведь сошли бы под откос,
но спасителем стал отрок
с нимбом золотых волос.

Он глядел и ясным взглядом
успокаивал вагон,
что проехал рядом с адом,
оборвав невнятный сон.

Поезд шёл, летел по свету,
как всему и всем ответ:
ничего святого нету –
ничего святее нет…

ДАЛЬ

Свои пятилетние планы
уже осмеяла страна –
пьяны тем столицы и пьяны,
одна только даль не пьяна.

Кочует любовь молодая,
коль старые стены тесны,
и стелет простынку Валдая
с подветренной злой стороны.

Приятель к жеманному югу
ударную выправит даль,
сманив наудачу подругу
рассказом про сладкий миндаль.

Разлука срывает стоп-краны,
бросается на полотно,
и нет ослепительней раны,
чем рваного солнца пятно.

Трефовые ставят кресты нам,
рязанская морось горчит,
но что за путеец настырный
стучит по железу, стучит?

Владимир, звонарь заполошный,
сзывает на праведный бой,
и жёлтая кофта, как плошка,
маячит, влечёт за собой.

Сегодня махнём до Усть-Кута.
а завтра – туда – в никуда…
Ты певчее горло укутай,
сибирские жгут холода!

Клубы паровозного пара
плывут из отъявленной тьмы.
С тобою, как рельсы, на пару
в снегах затеряемся мы,

где жёлтая кофта, как роба,
дорогу торит наугад,
и сталью становится Коба,
и враг не возьмёт Сталинград!

ТОЛПА

Себя ищу в толпе неистовой,
любить и жить почти не хочется:
глотаю ночью слёзы истины –
толпа взыскует одиночества.
Казалось мне, что мы по горло
укрыты суетною заметью,
а нас опустошило горе,
и с пулей воля пала замертво.
Трясина чёрная втянула –
ужель не выбраться наружу?
Страшился площадного гула,
но граждан вновь зовут к оружью!
Мы красное вино лакаем,
не становясь в толпе толпою,
а ночь стучится кулаками –
окно у воронка слепое…
Спасёмся как? Иду в молчание.
Я слова не желаю ложного,
и слёзы светятся ночами,
томится мысль моя острожная.

ТАНА

Сверкнули кареокие две тайны.
Какой там Север? Ты из южной Таны.
Мост подвесной качается над Летой,
и я перехожу в гортанный город,
где благоденствует врастяжку лето
и помыкает мной любовный голод.

Своё толкует в ступке пестик медный,
возносится над туркой дух победный
заморского привоза горьких зёрен;
я в чашке след кофейный не оставлю –
зачем гадать? Я без того упорен
и доблестно взовью казачью саблю,

когда на откровенный торг нагую
выводит, цокая, базар… Смогу я
отбить у нехристей ту полонянку
и ускакать за стены крепостные…
…Плевать на сигареты и гулянку:
есть явь – азовские увижу сны я!

Там обожаешь ты на шкурах волчьих
мерцать, сиамствовать со мной воочию;
твоё дыхание, как милость Божью,
почувствую на берегу разлуки.
Пусть правда ради правды станет ложью,
пускай сплетутся, не касаясь, руки.

Исплачется река у низких окон.
Замечу напоследок жгучий локон
и тем утешусь, вроде запятую
поставила не ты ли между нами –
свяжи, чтоб разделить… Любить впустую,
но быть потом, как Тана, именами!

Обсудить на форуме


Внимание! Администрируется.
Сообщения будут удалены в случае, использования одним посетителем нескольких имен,
Запрещается(!) использовать нецензурную брань и оскорблять участников дискуссии.


Март, 2009

X