Дрофенко Сергей Петрович (1933 - 1970)

Вагоны весны

Вокзалы,
Почерневшие плафоны,
Таблица расписаний на щитах.
И пролетают мокрые платформы
И стрелочницы с ветром на щеках.

Люблю я пассажиром дальним сделаться,
Завязывать знакомства невзначай,
Пока попутный люд махоркой делится
И стелется,
- - - - -и пьёт дорожный чай.

На полке,
- - - - -словно в детстве на качелях,
Качаюсь я, смотря из-под руки,
Как Русь моя, мужавшая в кочевьях,
Без отдыха кочует по Руси.

Прорабы едут,
- - - - -плотники и токари -
Подвижники добра и чистоты.
Я в их кругу пронизываюсь токами
Действительно высокой частоты.

Вот девочка в малиновом халатике.
Вот парен в гимнастёрке без пагон.
Вкус к перемене мест у нас в характере.
Страна в миниатюре – наш вагон.

Спешат в нём люди с Волги,
- - - - - - - - - - - - - - - - - -Дона,
- - - - - - - - - - - - - - - - - - -Припяти,
Несут они расцвет своей земле.
Я тоже жить хочу, как ими принято.
Я принятым хочу быть в их семье.

А за окном -
- - - - -земля в ручьях и пахотах.
И неба кромка чистая видна.
И по Руси идёт великий паводок
И поезд мчится.
- - - - - - - - -И весна,
- - - - - - - - - - -весна…

Из цикла «Эскизы из истории»

Не убивай, Иван, сынка!
Не опьяняйся царской силой.
Озлился – дай ему пинка.
Ведь это твой детёныш хилый.
Подумай в миг, когда убьёшь,
о муках совести и веры.
Какие ныне подаёшь
потомству дальнему примеры?
Как шея белая тонка!
Безжизненно повисли руки.
Не убивай, Иван, сынка.
Пусть от него родятся внуки.
Пади!
Прощения проси!
Рыдай по-бабьи, царь московский!
Пусть разнесётся по Руси
молва о горести отцовской.
Реши улыбкой малый спор.
Но нет!
Глаза сверкают люто.
А за спиной вострит топор
толковый ученик Малюта.
Вещают с Красного крыльца,
что опочил царевич в бозе.
Лежит –
лишь струйка вдоль лица –
в страдальчески-нелепой позе.
Сознание застлал туман.
Отец и сын.
Так не бывает.
Не убивай сынка, Иван!
Просить напрасно.
Убивает...

Державин

Хочу Державина воспеть
за то, что со своею одой
он не торопится поспеть
за изменяющейся модой.

За то, что ночью в тишине,
в минуту внутренней тревоги
он нашептал однажды мне
слова о смерти и о боге.

На небосводе наших лет
строка Державина трепещет:
«Едва увидел я сей свет,
Уже зубами смерть скрежещет».

О боге молвил он слова
среди завистливых и лгущих:
«Я – средоточие живущих,
Черта начальна божества».

Временщиков в постелях будит
Державина могучий стих:
«Восстал всевышний бог, да судит
Земных богов во сонме их».

Писал он оды на соседство,
влюблён в Плениру и пчелу.
России громовое детство
прошлось по дряхлому челу.

И, в этих-то огнях летая,
о вас пел старец молодой:
«Шекснинска стерлядь золотая
И Мозель с Зельцерской водой!»

Солдат Преображенской роты,
эпикуреец, крепостник –
передо мной, шагнув сквозь годы,
сегодня снова он возник.

Не зря ведь Пушкин, ликом светел,
о том, кто был ворчлив и хил,
сказал: «Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил...»

* * *

Под сень Михайловского леса
являлся Пушкин в полутьму,
и трость из чёрного железа
служила спутницей ему.

Поэт особенно любил
Тяжеловесность этой трости,
Когда сшибал он ею грозди
Зажжённых осенью рябин.

И всякий раз дивился лес,
Луга, окрестные именья:
– К чему такой безмерный вес?
– В дуэли надобно уменье,

Чтобы не дрогнула рука
И не смутилась пистолета…
Так ошибаются поэты
Во все века.

Ноябрь, 2008

X