Добронравов Николай Николаевич
(р. 22 ноября 1928, Ленинград)

Русский вальс

Песня-печаль.
Дальняя даль.
Лица людей простые.
Вера моя, совесть моя,
Песня моя – Россия.
Время даёт горестный бал
В Зимнем дворце тоски.
Я прохожу в мраморный зал
Белой твоей пурги.

Русский вальс – трепетный круг солнца и вьюг.
Милый друг, вот и прошли годы разлук.
Милый друг, вот и пришли годы любви.
Русский вальс, нашу любовь благослови!

Жизнь моя – Русь.
Горе и грусть.
Звёзды твои седые.
Издалека я возвращусь
Песней твоей, Россия.
Всё позабыв и не скорбя,
Можно прожить вдали.
Но без тебя, но без тебя
Нет у меня любви.

Вешних лугов,
Праведных слов
Буду беречь ростки я.
Вера моя, удаль моя,
Песня моя – Россия.
Время даёт горестный бал
В Зимнем дворце тоски.
Я прохожу в мраморный зал
Белой твоей пурги.

Русский вальс – трепетный круг солнца и вьюг.
Милый друг, вот и прошли годы разлук.
Милый друг, вот и пришли годы любви.
Русский вальс, нашу любовь благослови!
1992

* * *

Мы начали рынок с продажи Державы.
Мы отдали земли. И продали славу.
Потом нашим дедам спокойно сказали:
«Напрасно всем миром страну защищали.
Напрасно страдали. Напрасно старались.
Напрасно безропотно в плен не сдавались.
Давно надо было Державу свалить…
Как вас угораздило столько прожить?»

Но люди смекнули: здесь что-то не то.
Тогда шуранули страну, как авто.
Чтоб эту аферу, не Дай Бог, не сглазить,
Сумели страну перестро…перекрасить.
Потом разобрали ее на запчасти,
И каждой запчасти раздали по власти,
Чтоб власти любой ну хоть самую малость
От этой лихой распродажи досталось.

В кювет тарантас наш летит — будь здоров! —
Уже без мотора и без тормозов.
Теперь понаставили всюду палатки,
И в них продают от Державы остатки.
Страну продают — да все чаще на вынос, —
Со знаком не «плюс» для Державы, а «минус».
Так значит, еще от России убудет.
Торгуют Державою новые люди.
Они энергичны. Они моложавы.
Мы начали рынок с продажи Державы.

* * *

Воплей мы перестали стыдиться.
Громкость песен подняли на щит.
Но, родимый, заметь: даже птица
Над убитым птенцом не кричит.

Голосистое горе — не горе.
И не зря на Руси в дни тревог
Шли на выручку плакальщиц хоры
К тем, кто плакать от горя не мог.

Сердце — самый естественный гений,
И не нужен душе микрофон.
Этот голос вовек неизменен.
И чем тише, тем искренней он.

Вижу: нервы уже на пределе.
Сердцу новой не выдержать лжи.
Ты молчишь. Лишь глаза побелели.
Крик души…

* * *

Синдром одиночества правит планетой.
Бывало, мы вместе везде появлялись…
Теперь обернёшься, — а рядом их нету.
По белому свету друзья растерялись.

Им власть приказала учиться измене.
Над прошлым и будущим всласть отсмеялись.
В промозглом тумане — дрожащие тени…
От зябких реалий друзья растерялись.

Живут, поклоняясь судьбе-лихоманке,
Ещё в растерянке за что-то цепляясь…
Увидев зловещие банки и танки,
Они растерялись. Совсем растерялись.

Родные и близкие переродились.
Другие в неблизкие дали умчались.
С потерей Отечества разом смирились.
Зашел ум за разум. Сдались. Разбежались.

Подставив вчерашних друзей оплеухам,
Как быстро и страшно они опускались
Казались могучими, сильными духом…
Но первыми в смуту — они растерялись.

Какие страну посещали невзгоды,
Пока силачи по углам разбегались!
А что же мы сами в последние годы —
За что мы страдали? зачем мы терзались?

Я всё понимаю: эпоха другая…
И всё ж презираю покорность и вялость.
Одни мы остались с тобой, дорогая.
Друзья растерялись. Друзья растерялись.

* * *

Где родился и рос, буду здесь засыпать,
Убаюканный русскими песнями.
Разве можно покинуть родимую мать
С ее трудной судьбой и болезнями?
Это чувство не сможет никто остудить.
Укрепит меня память нетленная.
Научились мы кровное наше любить
В дни кровавые, в годы военные.
Да и дальше во имя продрогшей земли
Жили в долг и работали в складчину…
Как родимые переродиться смогли?
Где священное нами утрачено?
Поглядишь, — упорхнул среди белого дня
Кое-кто из товарищей вузовских…
В кулуарах порой начинают меня
Упрекать в догматизме и узости.

Шепчут мне, что и вправду неплохо живет
Эмиграции пестрая вольница.
В кабаре мою «Нежность» девчонка поет —
Из Подольска вчерашняя школьница.

Там знакомых моих — джентльменский набор.
Там слетаются птицы-скиталицы.
И пакует манатки балетный актер,
Уезжает окончивший ВГИК режиссер.

… А Вертинский в Москву возвращается.

ПОСТОЯНСТВО

Еще нас ожидает много встреч.
Еще нас греют щедрости природы:
Иной пейзаж и новые погоды…
А я веду о постоянстве речь.

Нам в жизни, я считаю, повезло.
Нам хорошо с тобою в общей массе.
Мы едем всю дорогу в третьем классе.
Таких кают на свете большинство.

Любимая! Ты не гляди наверх.
Там, правда, есть каюты пошикарней.
Там сауны. И с бицепсами парни
Туда пускают далеко не всех.

Там беззаботность неги и утех.
Там в полутьме дверей полуприкрытых
Кейфует промтоварная элита,
Благоухает парфюмерный цех.

Там перед взором полусонных глаз
Послушно раздвигаются границы,
И мельтешат лас-вегасы и ниццы.
Заметь, они в упор не видят нас.

А мы от них, по счастью, вдалеке.
Мы видим наши сосны да березы,
Мы видим все: и радости, и слезы, —
И знаем все пороги на реке.

Провозгласим за постоянство тост!
За то, что мы стране необходимы,
Что мы в пути, но мы не пилигримы,
Что не ползком живем, а в полный рост.

За то, что правда делает нам честь
Да труд наш, ежедневный, кропотливый,
За вечность нашей веры некрикливой,
За то, что хлеб не сможем даром есть.

И этот праздник нам необходим.
В воскресный день мы тихо порыбачим,
Друзьям своим свидания назначим
И снова о работе говорим…

И речь, как речка тихая, течет.
Мы не выносим восклицаний лживых.
Нас не проймет энцефалит наживы,
Не свяжет незаслуженный почет.

Ну что ж… За непогоду! За норд-ост!
За нашу за рабочую сноровку,
За выдержку, за общую столовку, —
Провозгласим за постоянство тост!

Мать и сын

Я гляжу на тебя с тоской.
Я боюсь, — ты уйдёшь навсегда.
И погаснет над нашей рекой
В небесах молодая звезда.
Жизнь открыта недобрым ветрам.
Только истинный выстоит храм.
Ты мой сын. Ты сын России.
Не молись чужим богам.

Припев:
Гнутся деревья, гнутся к земле.
Ты не согнёшься.
К дому родному даже во мгле
Снова вернёшься.


Тростники всё шумят над рекой.
Я на помощь несчастным иду.
Я зажгу над родимой землёй
Среди туч золотую звезду.
Трудно соколу в небе лететь.
Трудно песню о родине петь.
И никто, никто не знает,
Сколько нам ещё терпеть…

Припев:
Гнутся деревья, гнутся к земле.
Мы не согнёмся.
К нашим истокам даже во мгле
Снова вернёмся.


Край родной, нашу веру спаси!
Будем жить, только правдой дыша.
С нами — Троица вечной Руси:
Мать и сын, и Святая душа…
Только истинный выстоит храм!
Мы вернёмся к своим родникам.
И пока жива Россия,
Вместе петь и плакать нам…

Припев:
Гнутся деревья, гнутся к земле.
Мы не согнёмся.
Истинной верой даже во мгле
Вместе спасёмся!

(1998)

ЦЕНЗУРА

У нас в России
Страшнее МУРа
Везде и всюду
Была цензура.
Сейчас в России —
Перемещенье.
Взамен Главлита —
Цензура денег.
Чтоб выйти в люди,
Взойти на сцену,
Составлен ныне
Подробный ценник.
Провозглашая,
Что нет цензуры,
Со всех артистов
Дерут три шкуры.
Цензуре слова
Пришла на смену
Цензура взяток,
Цензура денег.
Ученым юным —
Голодный тренинг.
И вся наука
Сидит без денег.
Да будь ты нынче
Хоть трижды гений,
Тебя задушит
Цензура денег.
Рычанье рынка.
Диктат прилавка.
Над Терпсихорой
Висит удавка.
И даже тот, кто
Не вяжет веник,
Давно без дела,
Давно без денег.
— Чего ж молчишь ты?
Чай не бездельник!
— Мне рот замкнула
Цензура денег.

ОККУПАЦИЯ

Мы с самого детства живём
Под гнётом, под страхом, под выстрелом.
В ту пору наш дом, наш район,
И мы оказались под Гитлером.
И буйствовал чертополох.
И в сёлах, пьянея от ярости,
Орали: «Цурюк! Хендехох!»
Продажные русские старосты.
Повсюду немецкая речь
Хозяйничала в оккупации.
И всё ж мы сумели сберечь
Отчизну, и песню, и нацию.

Но недруги стали хитрей.
Суют нам подачки грошовые…
Расплывшись в улыбке «О кэй!»
Твердят наши старосты новые.
Какой бесподобный маневр:
Включите российские станции, —
И речь на английский манер,
И музыка — американская.
Задействован тайный запрет,
Страшнее указа кремлёвского…
В эфире Фатьянова нет.
Не слышно давно Исаковского.
Гнетёт нас всемирная ложь.
Меняется ориентация.
Включаешь «Маяк» и поймёшь,
Что снова живёшь в оккупации.

* * *

Всё было в жизни: тяжкие грехи,
И попусту растраченные силы…
Но все мои и песни, и стихи —
Молитва о спасении России.

А у подростков нынче — смерть от наркоты.
И над помойкой корчится старуха…
И нет спасенья, нет от нищеты
Сознания, и бытия, и духа.

Так, значит, вместо Божьего огня
Я ведал только лень и прозябанье.
И всё же… всё ж в запасе у меня
Ещё одно, последнее сказанье.

* * *

Ты теряешь, родная, последние силы.
Мы уже не спасем тебя. Не укрепим.
Мы пришли попрощаться с тобою, Россия,
С бледным небом твоим, с черным хлебом твоим.

Мы не будем стремиться к богатым соседям.
Не прожить нам без ласки слезящихся глаз…
Никуда не уйдем. Никуда не уедем.
Ты сама потихоньку уходишь от нас.

Мы стоим пред тобой в современных одёжах, —
Космонавты и братья мои во Христе.
Ты была нашим предкам столпом и надёжей.
В мире не было равных твоей широте.

Ты была, наша матерь, небогатой и честной.
И не зря же ты в муках на свет родила
Знаменитых царей и героев безвестных,
И неслась в новый мир, закусив удила.

Так за что же тебе выпадали мученья?
Зарубежный альков и щедрей и теплей…
Очень страшно семье, если нет продолженья.
У России почти не осталось детей…

Свиньи чавкают, в храм водрузивши корыто.
И рыдают солдатки у афганской черты.
Васильковое небо зарыто, закрыто
Черным облаком смога, свинца, клеветы.

Так чего же мы ждем?
Для чего мы хлопочем?
И зачем по инерции смотрим вперед?
Ты прислушайся: мы пустотою грохочем.
Присмотрись: вместо поезда вьюга идет.

…Вот мы все собрались на последней платформе.
Осквернен наш язык… Уничтожен наш труд.
Только там, под землею, останутся корни.
Может быть, сквозь столетья они прорастут.

ПРИХОДЯЩАЯ ПРИСЛУГА

Была она со всеми наравне.
Теперь — насмешки, бедность да простуда.
В прихожей жизни плачет в тишине
Россия — приходящая прислуга.

Она гордилась этою судьбой,
Судьбою расторопного холопа,
Когда, рванувшись в беспощадный бой,
Спасала трусоватую Европу.

Сама себя сдающая в наём,
Она свою обкрадывала силу.
И, экономя на себе во всём,
Своих неверных падчериц растила.

Не верила в предательство огней,
В болотной топи призрачно мерцавших,
Когда своих бросала сыновей,
Чтоб разнимать дерущихся мерзавцев.

Век терроризма. Молодой солдат
Убит. И не услышишь даже крик ты…
И вновь она сдаёт своих ребят
На межнациональные конфликты.

О горестной прислужницы судьба!
Тихонько, подло, втайне от народа,
И вирус злобы прячет у себя,
И радиоактивные отходы.

И потакая местному ворью,
Транжиря всё, что истинно бесценно,
Вливает нефтяную кровь свою
В ослабленные западные Вены…

Ей шлют валюту. Якобы взаймы.
Подачки нынче сходу входят в моду.
Но знаем мы: из долговой тюрьмы
Не вырваться России на свободу.

Она в миру, действительно, одна.
И, прежние заслуги вспоминая,
Скорбит былая вещая страна,
Теперь прислуга — нищенка седая…

* * *

Мы раны страны покрываем зелёнкой.
«Убрать из эфира» — раздался приказ.
И кто-то бежит размагничивать плёнку,
А кто-то поставит свечку за нас…

Гнусавит на паперти правда-калека
Над пеплом сожжённых на площади нот.
И в праведный храм позабытого века
С чёрного хода дьявол войдет.

Вновь наша судьба, как изба, опустеет,
И в ней сатанята пустятся в пляс.
Лишь в свитках души православие тлеет,
И кто-то поставит свечку за нас.

Антихристу выгодно наше смиренье.
Компьютер смикширует Господа глас.
Лишь дальнее многоголосое пенье
Звучит как божественный иконостас.

И всех нас сквозь общее сито просеют,
И юный красавчик нас снова предаст.
Но кто-то вспомянет Россию-Расею,
Помолится и за неё и за нас.

Российская песня уходит в подполье.
На воле мерещатся стены тюрьмы.
И дети России истерзаны кровью,
А глобус продавлен подростками тьмы.

Лишь только наивное Богом хранимо.
С вечностью в мире порушена связь.
Всесильна измена. А верность незрима.
Незримо поставят свечку за нас.

ДРУГОЕ ИМЯ

Как писал молодой Шукшин:
Власть решила сменить иконы…
Был Господь, а стал — господин.
Великанов сменили гномы.

Я теперь и себя виню:
Как покорно мирился с ними,
Кто придумал Афган, Чечню,
Кто отнял у Отчизны имя.

Входит в храм он, как в личный дом.
Верит: здесь он покой обрящет…
Осеняет себя крестом,
Со свечою стоит горящей.

Не погаснет угар-огонь
На земле до тех пор, покуда
Мы с тобой не поймём, что он
Нераскаявшийся Иуда.

Небиблейские времена.
Нам святые уже не снятся.
Перепутались имена
На земле, в небесах, и в святцах.

Тот, кто ищет в толпе Христа,
Так хорош в либеральном гриме…
А толпа, как и встарь, пестра.
У Иуды — другое имя.

Стал он в этот последний год
Респектабельней и дородней.
Он на площадь народ ведёт
И… скрывается в подворотне.

Не блестит полковая медь.
Офицеришка пьёт с чужими.
Посылает ребят на смерть…
У Иуды — другое имя.

Он на кафедру вуза влез.
Он всю прошлую Русь отринет.
Рядом крутится мелкий бес…
У Иуды — другое имя.

И читаешь какой-то бред.
Понимаешь: ты раб отныне.
Новый век. Новый звук. Новый свет.
У Иуды новое имя.

* * *

Новый имидж предписан нам.
Соловьи приумолкли курские.
Иностранщина. Хлам реклам.
А когда-то здесь жили русские…

Жили люди миром одним.
Сострадали больным и немощным.
По проулкам своим глухим
Безбоязненно шли ко Всенощной.

Знали заповеди Христа
Люди — дети царя Небесного…
Да разверзлась вдруг чистота,
Да покрылися души плесенью.

Революции… Шквал речей.
Шел семнадцатый… Шло и далее…
Раньше грабили богачей,
А теперь бедняков ограбили.

Вся Россия превращена
То ли в гетто, то ль в муть зулусскую.
Чья сегодня ЭТА страна?
Отозваться боятся русские…

Боссам нынешним нет преград
На разбойном, на щучьем нересте.
Позабыв о грехе, стоят
Со свечами во храме нехристи.

Погибает страна от ран.
Эмигрировать стало проще нам.
И пропах голубой экран
Поножовщиной и ежовщиной.

Хором песни уж не поём.
Друг на друга своих науськали.
Подозрительностью живем…
А как доверчивы были русские!

Потеряли мы нрав и стыд.
Не залечим такие раны мы.
Вождь по имени Геноцид
Правит подданными славянами.

И под крики: Не знать! Не сметь! —
Мы родную сменили ауру.
Остается одно: терпеть
И покорно смотреть «Санта Барбару».

ПЕРЕХОДНЫЙ ПЕРИОД

Вовлекли нас в обычный порядок мирской,
Где раба называют свободным…
Ну, а этот период вполне воровской
Называют они переходным.

Всё придумано ими довольно хитро:
И умы, и таланты страну покидают.
Юный Ойстрах теперь в переходах метро
Паганини и Баха играет.

Всех нас ждёт не рассвет с Вифлеемской звездой,
А детей ненавидящий Ирод.
И на Пушкинской взорван подземный, людской
Переход….

Переходный период.

* * *

…Все так же за речкою Чёрной
Чернеет от ужаса лес…
С немецкой дотошностью чёткой
Возводит курок Дантес.

Он дьявол, а не мессия…
Ведь есть же своя семья…
Зачем же тебе, Россия,
Приёмные сыновья?

Сквозь вьюги полет в народ
Все целится та рука.
…Шел тридцать седьмой год,
Несчастный во все века.

Обсудить на форуме


Внимание! Администрируется.
Сообщения будут удалены в случае, использования одним посетителем нескольких имен,
Запрещается(!) использовать нецензурную брань и оскорблять участников дискуссии.


Декабрь, 2009

X